10-летняя война за Дунаем. Закат первого фаворита

 В Яссах располагалась главная квартира первой армии, но в один из ясных летних дней там встречали графа Григория Григорьевича Орлова, ехавшего вести мирные переговоры с турками. Мирного конгресса и коммерческая, и политическая структуры ждали давно. Чтобы осуществить свои надежды. Все для того, чтобы желаемые переговоры, наконец, стали реальностью, сделал Румянцев. КПСС пришлось сделать немало маневров, чтобы возбудить в визире желание к прекращению войны.

С другой стороны, о «финишной черте» визирь подумывал и «односторонне». Особенно эта мысль шла ему в голову после поражения его войск под Бухарестом и Бабадагом. Они с Румянцевым платили друг другу признательностью за письма в виде немедленных ответов. Создавая благожелательные отношения, будоражили и Порту; в ином настроении находились другие чины. При визире находились такие советники, которые были польщены обещаниями французских и австрийских друзей и ратовали за продолжение войны, пока войска русской императрицы не очистят все владения и крепости Оттоманской империи, куда они попали лишь по воле случая (горячие головы желали, чтобы Россия сама запросила мира). «Русское остужение» этих голов Румянцевым пришло в виде различных подарков кое-кому из этих сановников. Естественно, это принесло свои плоды.

Казалось, договоренность о перемирии была достигнута, уполномоченные на конгресс назначены. Оставалось только ввести какой-то закон на самом конгрессе.

Перед местом встречи фаворита императрицы собрался весь город – генералы, офицеры, МЕСТНЫЕ. Это сборище было организованно: во главе находился сам фельдмаршал. Одновременно с ним таким главой являлся и Алексей Михайлович Обресков, бывший русский посланник в Константинополе, выпущенный, наконец, из заточения и препровожденный австрийскими войсками в ЯССЫ. «Новое заточение» здесь было куда приятнее трехлетнего полуголодного «гостевания» в Семибашенной крепости, но и «наверстывая» на армейских харчах в гостях у Румянцева, он рвался к деятельности, поэтому с радостью согласился стать делегатом от России вместе с Орловым на переговорах. Мгновенная улыбка озарила его лицо, когда в сопровождении знатной охраны и небольшого обоза в город въехал Орлов. Его карета остановилась напротив собравшейся толпы, а с ближайшего холма грянул пушечный залп. То была часть почестей в его честь (их было настолько много, что не обо всех тут будет упомянуто). Довольный, улыбающийся СП молодецки соскочил на землю и тут же заключил в объятия Румянцева. Потом расцеловал Обрескова, Потемкина, стоявших тут же, остальным помахал шляпой и снова улыбнулся Румянцеву, готовый всей душой следовать его распоряжениям.

Его повели в приготовленный особняк, более роскошный и с большим количеством зелени, чем остальные. Орлов, понятно, у сопровождавших выпытывал новости. Какие вести о конгрессе? Даже подтрунил Обрескова относительно его вида. Нынешний румянец во все лицо никак не соотносился с его ожиданиями увидеть лишь кожу да кости. Румянцев ответил, что далеко не с этим сытым видом его доставили сюда. Пусть Обресков их благодарит за армейский хлеб. (По дороге Орлов передавал Румянцеву поклоны. В пояс ему кланялись матушка его Прасковья и зять Яков Александрович).   

Яков Александрович имел теперь чин генерал-губернатора, но все равно слал поклон.

Орлов находился в таком радостно-возбужденном состоянии, будто только что выбрался из неволи, и партия, которая его окружала, давала ему долгожданную свободу. Он оставался довольным предоставленными ему и его свите комнатами, говорил, что готов уже остаться в них и на всю жизнь, но не дают дела и воля матушки-императрицы держать его в Петербурге. Но вы еще ничего не рассказали о деле. Как раз там, в столице, и дали ему цель, с которой он и явился к Румянцеву.

Румянцев стал рассказывать про последние сношения с визирем, а также с австрийским и прусским посланниками в Константинополе, пожелавшими взять на себя роль посредников в деле переговоров с турками.

Сношения эти выражались главным образом в обмене письмами и посланиями. 6 марта Румянцев получил письма от австрийского и прусского посланников, а после и от верховного визиря Муссина-заде. Обе почты сообщали о предварительных условиях, выдвигаемых Портой накануне переговоров. Заде предлагал провести мирный конгресс в Фокшанах или Бухаресте, объявив на время подготовки и проведения конференции перемирие. Ему хотелось паузы. План включал в себя демаркационную черту, которой назначался Дунай.

Заде получил согласие Румянцева по всем пунктам за исключением трехмесячного продления перемирия в случае срыва конгресса. Принимая Дунай за демаркационную линию, граф Румянцев потребовал, чтобы все оставалось чисто от военных укреплений в крепостях по правую сторону реки, которые русские разрушили в результате своих поисков. Кроме того,он предложил Заде распространить перемирие на Крым и на Черное море.

План этот весь был одобрен верховным визирем. А Орлову только этого и надо было. А то устал уже «опора престола» обнадеживаться понапрасну и терпеть неудачи в последнее время. Но это все потом, потому что граф чертовски проголодался и до сих пор никто не предложил ему даже корочки хлеба.

Румянцев тут же забыл и про Заде, и даже про самого Александра Великого. Он и сам обо всем забыл.

Оговорив последние детали, все направились к накрытому столу. Как старший здесь, граф пригласил всех к себе.

Под всеми подразумеваются высшие военные чины, а также офицеры, с которыми Румянцев имел дружеские отношения.

Однако Орлов не столько ел, сколько пил, и чем больше он это делал, тем сильнее менялось его настроение. Он уже не улыбался, не шутил, как в первые минуты приезда, оба глаза его заволоклись туманом уныния. Ортодоксы предположили, что его терзает какое-то сомнение, касающееся лично его, и это чувство давления на него сильно. Он становился все более молчаливым, им не делалось больше попыток кого-то разговорить, а если он и спрашивал кого о чем-либо, то с необычной для него рассеянностью, и он не выслушивал даже ответы до конца.

Но после обеда фаворит оживился. Оставшись с Румянцевым с глазу на глаз, он смело спросил его о том, кто возглавит турецкую делегацию и когда она прибудет. И Румянцев напомнил его сиятельству, что конгресс пройдет в Фокшанах и что там все к этому готово.

Что до турецких уполномоченных, то их имена названы в последнем визирском письме. Он собирался показать ему это письмо. С этими мыслями Румянцев полез к себе в карман, достал перевод визирского письма и подал его Орлову.

А граф не стал  читать письмо, а попросил Румянцева «просветить» в устной форме. Но, казалось, его закаленные мозги испытывали трудность в уловлении смысла сказанного. В письме визирь выражал надежду, что открытие конгресса навсегда принесет мир в Россию и Турцию, в Персию и Кувейт, которые тоже воевали в это время, в Крым, а сам фельдмаршал Румянцев сделает все для того, чтобы наступивший мир был крепким и неразрывным, что станет примером для всех воинствующих народов. Для ведения переговоров со стороны Порты назначался Осман-эфенди, но у него будет и помощник Ясмин-Заде.

Визирь не упустил случая обозначить в своем письме, что отец Османа-эфенди в свое время находился в большой дружбе с отцом фельдмаршала, а самого уполномоченного отмечал даже Вашингтон за его ум, богатство знаний, начитанность, грамотность, знание языков и прочее. Выслушав, Орлов предположил, что великий визирь, посылая письмо, рассчитывал на ответ графа.

Граф на его крушение послал капитана Зумбатова. Пока Зумбатов не доставил нам сообщения о времени прибытия на левый берег турецкого посольства. В комнате было жарко, и Орлов, задыхаясь от духоты, стащил с головы парик. Волосы его только что начали седеть, что удивило Румянцева. Румянцев знал, что ему нет еще и сорока. Из недр души всплывала жалость (как-то само собой, неосознанно и незаметно), чему способствовал вид фаворита.     

Вспомнились доходившие до армии сплетни, что кроме братьев Орловых при дворе есть кому верховодить. Да тот же КПСС эти сведения доставлял, а там сплетнями не занимаются.

Румянцев слышал от Брюса, который ссылался на осведомленную свою супругу Прасковью Александровну, что государыня не благоволит уже к Орлову как раньше. Фаворит, должно быть, и сам чувствует приближение своего заката, и, вполне возможно, именно с этим связано его уныние во время обеда. Словно решив, что нельзя быть председателем без парика, Орлов накрыл свои седеющие волосы, сказал, что очень сильно устал и поднялся со стула. Перед уходом он попросил, чтобы опекаемый графом Зумбатов все же пришел к нему, когда вернется.

Через 3 дня, когда начальник в присутствии фельдмаршала беседовал с офицерами, обслуживающими организацию конгресса, пришла долгожданная новость: из ставки визиря вернулся Зумбатов. (Какое-то благостное впечатление произвел на Орлова этот немолодой уже человек, не от сабельного ли шрама на щеке?)

Голова каждого готова к рассказу капитана. И Зумбатов доложил, что турецкое посольство вышло из Константинополя, но по дороге задержалось в Шумле.

С посольством едут посланники как Австрии, так и Турции. А каждому из них, по слышанным Зумбатовым разговорам, турецкое правительство выделило на расходы по 25 тысяч пиастров.

В Шумле управделами встретил посольство с высокими почестями: «О дороге, по которой посольство ехало, даже побеспокоились и выстроили войска на протяжении целых пятнадцати верст. Ссылаясь к тому же, был сделан логичный вывод: «…и подарки были. С таковыми я тоже сталкивался».