10-летняя война за Дунаем. Продолжение...

Чума до Петербурга не дошла, зато дошел страх, навеянный ею в Москве. Сам город на "северной" части Российской империи притих. В воздухе раздавались только вздохи. Международная зараза, казалось, взялась ниоткуда. Хотя президент Военной коллегии «брызгал слюнями», заверяя всех, что из Турции. Но Турция находилась в другой части света.

У беды коллеги есть, которым захотелось к нам в гости, и вот уже трубят о них новости: «Академия отреагировала на появление «чумского недуга». Лишь только изображать борьбу с данной эпидемией «первые власти» не намерены, хотя пока успехи не столь очевидны. Проводится акция запретов, есть и карантины…»

«…Будто на сахаров липнет окаянная, что не удержать… и повсюдову она разлетается…», — доносился шепот в свете фонаря, под которым остановились случайно встретившиеся знакомые…

Резкий скачок моровой болезни прервал отдых в Царском Селе Екатерины II. Она поддерживала мнение о южной природе чумы, а потому самое последнее место, куда она пойдет, это на север: «Так отчего же север доступен чуме?» И когда императрице донесли, что в Москве от этой болезни вымирают целые улицы и горожане даже подняли бунт, она, не теряя ни минуты, выехала в Петербург, где собрала военный совет…

Орлов занимался мерами.

— Григорий Григорьевич, — доложили на заседании совета, — по всей Москве ввел карантинные запреты. Вас благодарят из одного из монастырей за открытие чумной больницы… За городом вы устроили десять кладбищ для погребения умерших. От горожан требуют не переносить покойников в церкви для отпевания, переодевать их и хоронить в черте города.

Когда предпринимались эти меры, жителям объясняли, что это делается в их же интересах, чтобы избавиться от великого бедствия. Тем не менее чернь отнеслась к ним, этим мерам, без понятия…

Она нарушила мир, разгромила Чудов монастырь, а затем ворвалась в Донской, где нашла архиепископа Амвросия и убила его.

«Господин Горбачев сейчас нам и расскажет о причинах убийства!» — зыркнула глазами глава страны на помощника старшего прокурора.

«Этот архиепископ не дозволял отпевать усопших в церквях и собираться толпами перед чудотворной иконой у Варваринских ворот. Может, все-таки, продвинутся обвинения к генерал-губернатору? Граф Салтыков многое мог бы исправить, не уедь он в свое имение из Москвы, в деревню… Но также покинули Москву губернатор Бахметьев и обер-полицмейстер Юшков».

Но остался генерал Еропкин, на которого и была вся надежда. И огромные глаза императрицы обратились на князя Голицына. Возможно, наступало страшное время и для армии. И опасения ее величества о злодействе этой болезни оправдались. Он назвал ее злорадной лихорадкой. Но как бы ее не называли, эта болезнь от того добрее не становилась. Но расходилась.

Во время этой эпидемии не было слышно графа Румянцева.

«ПЕРЕСТРОЙКА в АРМИИ» – так можно было назвать его деятельность, направленную на борьбу с чумой. Помимо всего прочего, граф настаивал на увеличении жалованья медицинским чинам. Позднерумянцевская эпоха была богата на фавор, и увеличение было одобрено. Присутствующие, правда, заметил, что их апробации будет мало. Нужны подписи монархини, и она согласилась их дать.

Для них и этого было мало. Вернее, в большинстве своем все желали закончить совет. Но одним из тех, кому были нужны перемены, дела и действия, оказался Орлов. Армия совершенно разута и раздета: в таком состоянии не только побеждать, но и просто воевать невозможно. Страна слышит ужасные вещи от приехавшего в отпуск генерала Потемкина. Перестройка Румянцева вполне нравилась императрице. Но не всем.

Князь Голицын ни разу не рискнул поспорить с государыней. И даже не потому, что был не согласен с некоторыми ее приказами, а потому, что их просто нельзя было выполнить. Нельзя же на приказ послать одежду и обувь в армию тут же сказать, что амуничные «закрома» пусты… Было.

Вернувшись к разговору о моровой болезни, императрица произнесла небольшую речь, суть которой содержалась в требовании прежде всего подавить бунт в Москве, если он еще не подавлен, и усилить карантинные меры. Перед тем, как освободить всех, она сделала длительную паузу! Так может дело в графе Никите Панине, не произнесшему еще ни единого слова? Первый министр делал вид, что внимательно изучает лежащую перед ним бумагу, хотя было видно, что нет для него чего-то там интересного (глаза его просто блуждали по ней).

Генералы чего-то ждали, и Панин знал, чего. Война должна была быть закончена в ближайшее время, о чем так настойчиво сейчас напомнила чума! У России не было «девки-везухи» в этом деле. У двух неурожайных лет вдруг появился вот этот союзник. Рос дефицит с каждым днем войны.

Пока не рухнуло все, нужен был мир. Согласились с этим наконец и великие европейские державы вместе с Портой, но отвергали сие из-за предъявленных условий. Хотелось бы услышать, что разорена и Вена, и другие недружелюбные столицы. В глазах императрицы явно сквозило такое желание, что и заставило Панина наконец-то заговорить.

Венцель Кауниц оставался непримиримым: наши условия не устраивали. По мнению графа он обнадеживал Порту заключением союза, лишь бы она не пошла нам на уступки. Говоря это, генсек еще не знал всей правды.

Новый договор между Австрией и Турцией, которого так боялся Панин, уже существовал. И Кауниц проявил инициативу для его заключения. Попал данный инцидент в анналы истории весьма интересно. Кауниц получил от Панина намечаемые Россией условия мира с Турцией и, тогда он тотчас известил о «грабительских требованиях» высшее руководство Порты. Он настаивал на том, что принятие условий приведет султанскую империю к краху. Поскольку Кауниц считал себя верным другом султана, он, разумеется, не хотел краха империи его величества и предложил ему Австрию в качестве щита от притязаний России.

Хозяйство, разумеется, здесь должно было иметь прибыль у обеих сторон. Так, 25 июня 1771 года между Венским двором и Портой был заключен договор, статьи которого должны были знать только подписавшие их стороны по обоюдному условию. В договоре Австрия ручалась Турции в возвращении всех земель, занятых во время войны русскими войсками. Ради этой цели она обязалась создать у себя обстановку военной готовности, не объявляя, однако, войны России, «пока не представится в том надобность». Только Турция должна была возместить Австрии эти военные расходы в размере двух тысяч мешков денег, что составляло 24 миллиона франков. Кроме того, ЦК обязывался отдать своей покровительнице за посредничество часть Валахии, от западных границ до правого берега Ольты, удовлетворить ее претензии в спорах о трансильванских рубежах и, наконец, дать Австрии полную свободу в торговле в принадлежавших Турции водах.

Все спросили графа, что тот может предложить, когда Панин все изложил и снова ткнулся в свою бумажку, столь привлекавшую его внимание.

В ответ послышался призыв отказаться от прежних требований и предъявить самые умеренные. Иначе кроме войны ничего им не видать. В ответ Орлов возмутился: отказаться они никак не могут. Вон, тот же Горбачев только что вернулся оттуда, получив ранение.

Граф Чернышев подхватил, что австрийцев интересует только собственная дача, а им нужно заботиться о своих выгодах. А сквозь речь австрийцев прослеживается только их выгода. Он все про них еще с Семилетней войны знает. Постараемся настоять на прежних условиях.

Надо постоянно одерживать победы и продолжать войну. Никакие расходы нас страшить не должны. 500 дней войны? Что-то напрягает. Этак сгорим!.. Извольте подумать не только о Турции, но и о Австрии, Франции, может быть и Испании, Швеции, Дании. А в Польше конфедераты готовы выступить. Хотя много о конфедератах говорить нечего. В том, что у них нет цены, Суворов доказал. А вот мы с этим не согласны.

По сведениям графа Сальдерна теперь против нас готовится выступить маршал Огинский.

Мы не можем забывать и о том, что расходы Франции на польскую войну увеличиваются с каждым месяцем. Все равно, речь о поляках вести смешно. Но там и французы тоже. И тут традиционно попросила тишины императрица. Помимо надоевших ей споров господ, она полагалась на опыт Никиты Ивановича. Вот ее обращение с миротворящей улыбкой к первому министру:

1978 страниц доклада от графа, чтобы принять по нему разумное решение.

1979 секунд… 1980… 1985 секунд, а будущее мира так и осталось неясным.