ИНТЕРВЬЮ: Член Московской Хельсинкской группы, клирик РПЦ МП священник ГЕОРГИЙ ЭДЕЛЬШТЕЙН: часть первая - об истории своего священства, противоречиях статуса РПЦ МП и молчании «зарубежников»

Полная версия интервью. Краткая версия опубликована ЗДЕСЬ  Портал «Credo.Press»: Отец Георгий, Вы избрали свой священнический путь в то время, когда это было вызовом для общества и властей. Как Вы пришли к этому решению? Для Вас это в первую очередь было богоискательством, или реакцией на давление властей, на притеснение верующих, которых хотелось поддержать?

Священник Георгий Эдельштейн: К сожалению, не смогу однозначно ответить. У меня есть несколько гипотез, почему пришел к священству. Я могу их кратко перечислить, а Вы избирайте то, что Вам кажется более правдоподобным. Маленькое замечание – я не верю, что человек сам может прийти в Церковь, может прийти к Богу. Я часто слушал лекции, чаще протестантов, реже католиков: «Как я пришел к Богу»; «Как я обрел веру». С моей точки зрения, не я к Господу пришел, а Господь взял меня за шиворот и привел в Свою Церковь. Гипотезы, которые я могу предложить. В детстве мама, особенно когда я болел, мне что-то пела. Мне было три-четыре года, я не очень понимал. Потом, когда встал взрослым человеком, я понял: она пела по-польски католические гимны, молитвы Богородице. Может быть, они повлияли на дальнейшее представление о мире, о том, что такое хорошо и что такое плохо. Поэтому первая гипотеза — вера пришла ко мне через маму. Другое предположение – это русская классическая литература. Я довольно рано полюбил Лермонтова, Тютчева, потом Иннокентия Анненского. Естественно, Достоевского. Возможно, влияние этих поэтов, писателей.

Еще одно — это русская живопись. Я часто бывал в Третьяковке и в Петербурге, в Русском музее.

Далее, примерно с 8-9 классов, я терпеть не могу Николая Гавриловича Чернышевского, Добролюбова, всю эту братию. Старался как-то оттолкнуться от этих мыслителей. Довольно рано мне стало как-то стыдно, гнусно жить в Советском Союзе, служить этой Совдепии. Пытался найти какой-нибудь уголок, где можно спрятаться от Жданова, Суслова, от советской агитации и пропаганды. Я предполагал (сейчас, правда, я понимаю, что ошибался), что Церковь – это единственное место, куда их руки не достают. Вот эти основные гипотезы. Но, повторяю, по-моему, они все ошибочные. Когда-то меня Господь увидел, нашел и привел в Свою Церковь. — Преследования за веру, за служение в Церкви Вас не пугали?

— Знаете, один из моих афоризмов: «И никто из нас не герой». Я это отношу, в первую очередь, к себе. Я никогда в жизни не чувствовал, не осознавал, что я герой. И никогда героем не был.

Ведь я был крещен в августе 1955 года. Я тогда был студентом Санкт-Петербургского института иностранных языков, факультет английского языка. «Он сдох, я его не боюсь», — эти слова приписывают академику Ландау в связи с событием, которое произошло в 1953 году 5 марта. Ну, я мог сказать то же самое: «Он сдох, и я его не боюсь». Вряд ли я был бы таким храбрым в 1937, 1938, 1950 годах. Не знаю.

— Гонения на Церковь только усиливались на фоне так называемой хрущевской «оттепели»…

— Я не люблю и никогда не употребляю слова «оттепель». За 100 лет советской власти Церковь оттепели не знала. И Хрущев, как истинный большевик, злобно ненавидел Церковь. Вначале, когда он пришел к власти, маленькое послабление для Церкви было. Но потом возгорелся злобой. И хрущевские гонения ничуть не лучше любых предыдущих гонений.

Я никогда не выделял и не выделяю каких-то большевицких лидеров. По-моему, что Ленин, что Троцкий, что Сталин, что Хрущев – это одно и то же. Черная собака, рыжая собака, белая собака – все равно собака. Мой враг не Ленин, не Троцкий и не Сталин. Мой враг – большевизм. А кто в это время возглавляет страну и кто числится в лидерах большевиков – мне абсолютно безразлично.

Ельцин – такой же коммунист, как Сталин или Хрущев. Вот в прошлом году отмечали 90 лет Михаилу Сергеевичу Горбачеву. На Западе он числится великим реформатором. А я таких иллюзий не имею. — Почему Вы, имея такого врага, не были подвергнуты репрессиям при Совдепии?

— Обратитесь в КГБ. Там на меня толстое-претолстое досье.

Когда-то в начале 1957 года (я тогда жил в Ялте) меня на казенный кошт привезли в Петербург. (Я другое название города никогда не употребляю.) На Литейный проспект . Там собрали участников так называемой антисоветской организации. Руководителем был, по-моему, Пименов. А меня потащили туда, потому что арестовали моего приятеля Бориса Борисовича Вайля. На каком-то допросе Вайль сказал: вот, Юрка Эдельштейн сказал мне как-то, что его вовлекали в антисоветскую организацию, может быть, даже не в одну, но он ни в какую организацию не вступил. Из-за этого меня три дня держали на Литейном и все время спрашивали: «Что за организация, что за организация?…» И я три дня долдонил, что ничего я Борьке не говорил. Потом была очная ставка. Свидетель спрашивает Борьку: «Говорил?» – «Говорил». Меня — «Нет, не говорил». В конце концов, было написано в протоколе: «Может, говорил, но не помню».

Провожая меня, следователь повел через главный вход, хотя обычно я входил через какие-то боковые. И когда мы были в вестибюле, он говорит: «В первые годы советской власти мы не имели возможности возить свидетелей из Крыма, а вот сейчас мы не только Вас привезли, но и оплачиваем дорогу туда и обратно. В первые годы советской власти следователю было дано право судить людей судом революционной совести. Если бы мне было предоставлено такое право, я бы Бориса Вайля сегодня выпустил, а Вас бы сегодня расстрелял». Я ему ответил, что такого комплимента я никогда в жизни не удостаивался. «Я рад, что живу не в первые годы советской власти» и так далее. Я никогда не был антисоветчиком, я никогда не вступал ни в какую организацию. Почему? Я всегда спрашивал этих ребят, которые создавали организации: «Что вы собираетесь делать, строить?» Они мне говорили, что будут строить «коммунизм с человеческим лицом». Естественно, я всегда им отвечал, что коммунизма или фашизма, национал-социализма с человеческим лицом не было, нет и быть не может. Советский, китайский, камбоджийский, какой угодно коммунизм — это всегда зверская харя, и никогда у него не может быть человеческого лица. Это разные ветви на одном сатанинском дереве. Отец у них всех дьявол. А где какая веточка — мне абсолютно безразлично.

Почему меня не загребли? Я никогда свои взгляды не скрывал. Но советское законодательство судило не за убеждения, а за действия. А у меня действия никогда не было, нет и не будет. Агитацией и пропагандой я не занимался. Взгляды свои никогда не скрывал и не скрываю. — Какова наиболее серьезная проблема Русской Церкви?

— Соборность.

— Отсутствие соборности?

— Ну, конечно. Мы в Символе веры исповедуем веру в Троицу и во Едину Соборную и Апостольскую Церковь. Но она не едина, и она — не соборная. Сегодня церковная организация устроена по большевицкому принципу. Как он называется? Демократический централизм, да? Партия ВКП(б) была построена по этому принципу. Наверху генсек, при нем политбюро, ЦК. У нас патриарх (якобы патриарх!), митрополитбюро и безгласная армия священников, диаконов. У нас ни один епископ не свободен. Как только он откроет рот и скажет что-то против, он окажется где-то в Магадане или на Чукотке или за штатом.

— Проблема «сергианства» актуальна в РПЦ МП? Как бы Вы сейчас определили этот термин? С одной стороны, сейчас никто не требует признания декларации митрополита Сергия, но в то же время ее дух чувствуется до сих пор…

— Как не требует!? Нет, давайте идти от фактов, а не от гипотез. В декларации митрополита Сергия говорится: «Мы с нашим народом и с нашим правительством». Так? Патриарх Кирилл сегодня повторяет то же самое: «Мы с нашим народом и с нашим правительством». А Церковь не может быть ни с народом, ни с правительством. Для меня нет разницы как между генсеками, так и между патриархами: Сергий, Алексий I (Симанский), Пимен (Извеков), Алексей II (Ридигер), нынешний — Кирилл (Гундяев). Ну какая мне разница?

Я в одной из своих статей писал, когда должны были избирать (якобы избирать!) Алексея (Ридигера), что все они различаются только размерами головного убора и степенью владения французским языком. Алексйй Симанский был по происхождению, там где он учился, блестящий царедворец, и он всю жизнь показывал, как свободно он говорит по-французски. Пимен французским не владел. Нынешний Кирилл немножко иностранными языками владеет, но плохо. Когда мне кто-то говорит (по-моему, это несколько раз говорил протодиакон Андрей Кураев), что вот такой-то был бы хорошим патриархом, то я не знаю, что сказать… Кто из наших патриархов пытался восстановить соборность? Восстановить правила Собора 1917-1918 годов? Никто. Если мы вернемся к деяниям того Собора, если мы внимательно их изучим, обсудим, пойдем по тому пути, то это будет Церковь. Это будет Русская Православная Церковь! А то, что есть сегодня, – это учреждение, созданное Иосифом Виссарионовичем Сталиным. Он создал для себя карманную церковь. Таковой она и существует сегодня.

— В то же время, простите, Вы не ушли из этой Церкви, как сделали многие священники-диссиденты в определенный момент?

— Вы такие интересные люди! Куда Вы можете уйти из Церкви? Ну вот куда?

— Из юрисдикции Московской патриархии в другую юрисдикцию.

— Церковь едина — уйти никуда нельзя, при всем желании. Для меня учитель, путеводитель митрополит Кирилл Казанский (Смирнов). Он категорически был против декларации. Он отвергал митрополита Сергия, но он оставался в этой же организации, он писал Сергию, что в случае смертной нужды он будет исповедаться любому «сергианскому» священнику и примет дар, примет причастие от этого «сергианского» священника . По-моему, митрополит Иосиф (Петровых) заблуждался, когда говорил, что «cергианская» Церковь безблагодатна.

Любой епископ может быть независимым. Но мне кажется, что если кто-то говорит, что он (предположим, Глеб Якунин) создаст cвою какую-то группу, новую церковную организацию — это ошибочно. Церковь одна! Господь говорит: «Созижду Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее». Так или нет?

Если Церковь одна, то католики – это церковь?

— Это вопрос, разделяющий христиан…

— Никакого вопроса! Обратитесь к Евангелию. Для нас одна есть конституция, один закон — это Евангелие. Или Церковь одна, или их 20, 30, 50. Символ Веры гласит, что мы верим в Единую Церковь.

— Но есть пример Русской Зарубежной Церкви. Когда существовали, не признавая друг друга, две церковные структуры, одна из которых явила Церкви и миру такого святого, как святитель Иоанн Шанхайский. В то же время, после соединения с Московской патриархией (которое произошло в 2007 году), не почувствовалось какого-то серьезного влияния на Московскую патриархию той части РПЦЗ, которая с ней объединилась.

— Епископы и священники РПЦЗ были приняты в сущем сане. Значит, это была Церковь . Просто мы должны понимать, что, начиная с Карловацкого Собора, они административно и только административно, но не духовно, они отделились, но были с нами одной Единой Церковью. Первый первоиерарх «зарубежников» Антоний (Храповицкий), второй первоиерарх Анастасий (Грибановский),… Также и Филарет (Вознесенский) или Виталий (Устинов) были епископами Русской Православной Церкви. А Филарет, и, особенно, Виталий настаивали (это было их личное мнение), что Московская патриархия — безблагодатна. Когда митрополит Виталий (Устинов) обращался ко мне, то говорил: «Отец Георгий», а я говорил: «Да нет, Владыка, для вас, по Вашему убеждению, я не отец Георгий, а я просто какой-то бородатый мужик. Потому что, если Московская патриархия неблагодатна, то я не священник, меня рукополагал епископ РПЦ МП». Митрополит Виталий заблуждался: он считал, что одних священников можно признавать, а других нельзя, хоть их и один епископ рукоположил, и так далее.

Я не признавал, никогда не признаю, и об этом писал неоднократно, всякие индепендентства, расколы, разделения. Раскол – всегда зло. Соединение, воссоединение – всегда добро. Мы ежедневно молимся «о мире всего мира, благостоянии святых Божиих церквей и соединении всех». Добро было, когда объединились с зарубежниками? Добро. Но они, воссоединившись с Московской патриархией, закрыли рот. Они сегодня боятся противоречить патриарху Кириллу. Когда они в последний раз что-то писали о сергианстве? Можете вспомнить? Нет, не можете.

— Могу вспомнить в связи с книгой протоиерея Георгия Митрофанова. Но там, скорее, разбирались не сергианство, а трудные вопросы отечественной истории.

— Протоиерей Георгий Митрофанов – священник Московской патриархии и профессор Санкт-Петербургской духовной академии. Если он широко откроет рот, то его выгонят из академии. Поэтому он вынужден подавать свои убеждения маленькими порциями. Время от времени искажая правду.

Я могу вам сейчас достать с полки сборник статей отца Георгия Митрофанова. Там у него статья, где он пишет о русском мыслителе, по-моему, гениальном мыслителе – Иване Александровиче Ильине. Отец Георгий очень любит Ивана Александровича Ильина и цитирует его. Ильин пишет: «В Совдепии врет все. Врут газеты, врут журналы, врет радио, врут награды, потому что награждается подлость. Врут деньги». И вот одну только маленькую деталь отец Георгий выпустил, когда цитирует Ивана Александровича. Он выпустил слова «врет Алексеевская церковь». Спросите его, почему он выпустил то, что для него должно быть самым главным? Врет Церковь, протоиереем которой он, Георгий Митрофанов, является. Он вам скажет: «Процитирую – меня выгонят». Так оно и есть. Понимаете? Вот почему зарубежники сегодня молчат, боятся – я не знаю. Я не думаю, что первоиерарха Зарубежной Церкви можно откуда-то куда-то выгнать. Церковь едина – да, едина. Но мы после 1927 года по максимуму молчим. Мне много раз приходилось цитировать Отца Церкви, учителя Церкви святителя Григория Богослова, который полторы тысячи, чуть больше, лет назад писал: «Молчанием предается Бог». Мы молчим. Молчание – золото. И мы своим молчанием предаем Церковь, предаем Бога.

(Продолжение следует)

Беседовал Андрей Грищенко,

для Портала «Credo.Press»