Рассказ РОДИНА
Родина (Родом из детства)
Рассказ
Я уже стал забывать, когда это было.
И память всё чаще теребит меня, словно бы спрашивая: а было ли?
Но было, правда, было.
Помнятся рыбацкие зорьки, дышащие медовым разнотравьем заливных лугов, и просиживание на ароматно пахнущих древесной смолой плотах — бонах, тех самых, подогнанных на буксирах по Сухоне-реке к берегу деловитыми речниками на неспешно идущих по чистой воде речными тягачами «РТ», из динамиков которых неслось раздольное и гремящее над рекой «Ох, как хорошо-хорошо!».
Помнится, стояли такие плоты и у нас в районе Печаткино нашего небольшого пятидесятитысячного города Сокол, что на Русском Севере Вологодской области. Стояли эти плоты у самого берега напротив деревянных, по сути, деревенских домиков, смотревших окнами на реку. Между берегом и плотами, как правило, находилось расстояние четыре метра, и по брёвнам-мосткам рыбачки, идя в «атаку» на рыбу, штурмовали эту временную, зачастую ненадёжную переправу.
Среди рыбачков своим внешним колоритным видом выделялся пожилой рыбак «Бешеный Серёжа», как его называли рыбаки. Старый инвалид той самой страшной войны, участвовать в которой доводилось многим нашим дедам и близким.
Как-то я спросил его: — Дядь Серёж, а почему вас называют бешеный?
Старый рыбак, перезабрасывая уду, как-то по-своему, блаженно улыбаясь, простодушно изрёк: — Да не я себя так назвал, а соседи-рыбаки, видя, какой клёв у меня бывает — бешеный!
И действительно, на плоте, густо облепленном, словно птичками, рыбаками с удочками, донками и подпусками, клевало, в основном, у «Бешеного Серёжи», который то и дело выдёргивал довольно-таки крупную и разнообразную рыбёшку из таинственно поблёскивающих вод Сухоны. Другие рыбачки, что соседствовали с ветераном, довольствовались стандартным бесклёвьем, с завистью поглядывая на серебристую рыбку, то и дело снимаемую с крючка старым рыбаком. Чтобы не мешать, я отошёл в сторону и, уединившись, забросил свою удочку в водный прогал между берегом и плотом. К счастью рыбаков «Бешеный Серёжа» освободил своё клёвое место и неожиданно подошёл ко мне, расположившись поблизости. Учитывая, что у меня не клевало, я был рад такому соседству.
— Не помешаю? — обратился ко мне старый рыбак. — Не против моей компании?
— Нет, что вы, — смутился я, — располагайтесь, вон сколько места ещё свободного.
— Спасибо, — коротко поблагодарил меня ветеран и спросил, — как звать-то тебя, паря, величать?
— Андрюха, — робко представился я и отчего-то, по-предательски так, покраснел.
— Да не робей ты, паря, — добродушно улыбнулся «Бешеный Серёжа», явно увидев во мне не только мальчугана, но и собеседника, — давно я подметил, что ты по утрянке со мной по соседству рыбалишь, молодец, хорошее это дело — рыбалка!
— А то! — горделиво согласился с ним я, — рыбалка поинтереснее чтения Фенимора Купера бывает!
— Согласен, — кивнул мне по-приятельски так пожилой рыболов и затем словно бы спохватился, — постой, паря, вот я с тобой баю, да баю, а ты, чай, голодный, не завтракал небось?
Несмотря на все мои робкие и уважительные отказы, старый рыбак уверенно достал свою нехитрую снедь: несколько бутербродов с колбасой, зелёный лук, варёные яйца да две небольшие бутылочки с каким-то домашним компотом. Поделив по-братски свой завтрак на двоих, мой товарищ по рыбалке уверенно протянул мне мою долю:
— Кушай, паря, а то худющий, как грач! Рыбалка — это работа, не токмо отдых, а коли робишь, то и есть должон.
Взяв предложенный завтрак, я коротко поблагодарил своего старшего товарища.
— А вообще-то, Андрюша, — нарушил недолгую паузу старый рыбак, — правильно делаешь, что рыбалишь! Сам-то я родом с деревни Казариново, что на Сухоне стоит, сейчас там тоже такие же плоты речники гоняют, а рыба там — загляденье! Лещи там крупные, не чета здешним, одно слово — Кубеноозеро рядышком, а там рыбы много! Да и вода там чище, хотя и здесь ещё не так плоха.
С этими словами мой старший наставник зачерпнул в ладони чистую воду матушки Сухоны-реки и с наслаждением испил её всю, до последней капли.
— Да, хороша водица, — улыбнулся ветеран, затем немного помрачнел, — правда вот заводы и комбинаты портят её, но может быть уразумеют люди, что нельзя губить то, что дано нам свыше!
— Дядь Серёж, — не утерпел я, — а в город вы давно перебрались из деревни, и вообще, как она, жизнь деревенская?
— После войны, Андрей, — степенно отвечал старый рыбак, — после её, проклятой, и перебрался в город, хотя сейчас жалею об этом. Ну как тебе сказать? Ой, как не хватает мне порой нашей деревенской жизни, ранних утрешних покосов по юной росе, пения ленивых позаутрешних деревенских петухов, запаха русских полей, лугов, лесов, реки и озера, и всего того, что неуловимо, но правильно зовётся Родиной. Понимаю иногда, что снявшись как птица со своего гнездовия, утратил я какие-то истоки старой силы, которая во мне была. Хотя, вестимо, сила в другом есть.
При этих словах старик выразительно посмотрел на небо и замолчал.
Стало жарко, и июльское солнышко, ласково пригревая, заставило нас снять свои рубашки, словно бы говоря: «Позагорайте, ребята!»
Посмотрев на пожилого рыбака, я содрогнулся: по всей его обожжённой и сгоревшей спине ужасными рубцами белели незаживающие раны той самой страшной войны.
Перехватив мой взгляд, старый рыбак печально улыбнулся:
— Не пугайся, паря! На Курской Дуге в танке пришлось гореть, бой был страшным! Когда кончались снаряды, ребята таранили «тигры» и «пантеры» и горели, горели…
Ветеран отвернулся от меня, и мне даже показалось, что одинокая слеза сиротливо блеснула на его щеке. Впрочем, отставной танкист быстро взял себя в руки, стряхнув непрошеную слезинку.
— Помнишь, — заговорил со мной, словно бы преодолевая себя, старый ветеран, — недорассказал тебе, почему уехал из деревни в город, так вот, слушай… Была у меня до войны зазнобушка любимая там, Шурочка… Баская такая, одно слово — красавица! Ох, сиживали мы с ней на реке, и дролюшкой единственным она меня называла. Все туманы и рассветы, все утрешние и заутрешние певуны-соловьи, все были наши, уж и в сельсовет заявление подали, чтоб расписаться… А тут она, проклятая… война…
Помолчав немного, старый танкист горестно вздохнул.
— Так получилось, — после недолгого молчания продолжил свой грустный рассказ ветеран, — что после того, как я ушёл на фронт, так и моя Шурочка записалась в медсанбат… Так вот, когда горел я в той самой «тридцатьчетвёрке», после того как «тигр» на таран взяли, смотрю, в кабине всё плавится, всё горит, а ребята из экипажа… Все до единого… Короче, один я из нашего экипажа остался… Вылез из танка, к нашим ползу, а всюду бой! И вдруг, словно бы из ниоткуда, сестричка наша милосердия, меня увидев, сразу же ко мне, укол вколола, бинтами кровь остановила… Посмотрел на неё и радостно содрогнулся: то ж Шурочка моя!
Ветеран посмотрел на меня и улыбнулся, вспоминая: — Обнялись мы с ней, и стала она, значит, меня на себе вытаскивать, потому что я и ползти-то как следует не мог… И вдруг «ишак» — фашистский реактивный миномёт накрывать нас стал, и Шурочка… короче, накрыла она меня собой, и все осколки, те, что мне предназначались, на себя приняла… Так-то вот, паря… А меня спасли, хотя лучше бы… Вот и не смог я жить без неё в нашей деревне, где всё бы напоминало о ней, так вот в город и перебрался…
Я заметил, как старый рыбачок достал из своей рыбацкой сумки кусок хлеба и стал подбрасывать его в воду как прикормку рыбам и чайкам, налетевшим на дармовое угощение. Неизвестно откуда к нам прилетел и сел на плоты белоснежный голубь, который, воркуя, пел нам свою простую и задушевную песню. Выслушав бесхитростную песню белокрылого красавца, старый танкист накормил хлебом и голубя, и счастливо как-то улыбнулся. Тем временем, глянув на удочки, я заметил, что поплавок удочки ветерана неведомая рыба утянула на глубину, впрочем, это заметил и мой старый напарник, который подсёк и вытащил крупного, горбатого, явно озёрного килограммового окуня!
Наша рыбалка продолжилась!
— Скажите, в чём ваш секрет? — не утерпев, спросил я старого рыбачка, у меня под носом вытаскивающего на удочку одного за другим крупных подлещиков. — Может, червя чем-либо смазываете или слово какое заговорное знаете?
Старый рыбак хитро улыбнулся в свои усы и бороду, перезабрасывая удочку.
— Хорошо, — нарушил ветеран войны и рыбалки своё недолгое молчание, обращаясь ко мне, — что ты видишь?
Я недоуменно посмотрел на него. Действительно, что я вижу?
Я посмотрел на поплавок, белеющий яркой точкой на зеркальной глади воды, в которой, кажется, отразилось всё: и растущие на берегу плакучие ивы, грациозно целующиеся своими ветвями с неспешно бегущей серебристой водой, и белоснежные облака, и деревенские избы, отражённые в таинственной глади воды.
Что я видел?
— Красоту, — робко и восхищённо ответил я старому рыбарю, — я увидел красоту!
— А что это? — улыбнулся старый рыбак, — как бы это ты иначе назвал?
Взглянув на расходящиеся круги от гуляющей рыбы у моего поплавка, я предположил: — Красивое место, в которое хочется возвращаться вновь и вновь и которое запомнится навсегда!
— Родина это, парень, — с какой-то нездешней грустинкой дал определение всему тому прекрасному, что я и он сейчас созерцали, — просто родина, твоя земля, место, где ты родился, где род твой. Там, где тебе хорошо, где тебя всегда ждут, где сердце и душа твоя, там и родина твоя!
— Это я понял, — согласился с ветераном я, — а в чём ваш секрет?
У старого рыбака клевало: его поплавок внезапно лёг на поверхность, затем резко ушёл под воду. Точно выверенным движением «везунчик» подсёк рыбу и, не торопясь, подвёл и достал из воды серебристого килограммового леща!
— В чём секрет, паря? — переспросил меня, довольно улыбаясь рыбак. — А он прост, вот скажи, а может быть дороже что-либо или кто-либо твоих родителей и даже Родины?
Я засомневался в своём ответе, честно признавшись, что, мол, не знаю. На нашем небольшом заливчике, перегороженном плотами, сверкая на солнце чешуёй, гуляла и плавилась на поверхности воды неведомая рыба.
— А весь секрет мой, — раскрыл-таки свою тайну старый рыбак, — в том, что я Бога поминаю и… Родину. Прихожу на реку и прошу: Боже Святый! Помоги мне с рыбкой, и ты, матушка-река, не подкачай, вот всё у меня и получается! Таков мой секрет, паря, попробуй, не поленись!
Задумчиво посмотрев на старого рыбака и поняв, что он не шутит, я повторил про себя его слова. Не знаю, может и случайно, но в ту же секунду мой поплавок скрылся из виду, плавная подсечка, и вот в моих руках играет на солнце серебром и исполняет свой танец долгожданный подлещик!
И пошло, и поехало!
Что ни заброс — поклёвка! Да, секрет старого рыбачка работает! Вот уже и полиэтиленовый пакет не вмещает пойманную рыбу, а она всё клюёт и клюёт!
Доставая и сматывая удочку, я со словами благодарности посмотрел на старого ветерана: — Спасибо за секрет, дядя Серёжа, он настоящий, истинный!
— Да я что, ничего, — простодушно улыбнулся в ответ старый рыбак, — пользуйся и запомни: по истине своей никогда не отступай от правды и не соглашайся со злом, иначе кровь Бога святого и на тебе будет, а этого допускать нельзя. Иди, паря, с Богом, иди.
Посмотрев вокруг, словно бы запоминая надолго, навсегда неброскую красоту родной природы, глядя на зеркальную воду, в которой купалось как-то по-детски солнышко, я обернулся и посмотрел на счастливо улыбающегося старика.
— Да, теперь я понял, что значит Бог и наша… Родина!
Неспешно как-то, словно бы по мановению чьей-то волшебной руки, на небе установилась, даже без капельки дождя, прекрасная радуга, таинственно отразившаяся в зеркальных водах матушки Сухоны-реки.