Сделавший дело мавр может быть свободен
Протоиерей Андрей Ткачев, 14 апреля 2017г.
В Сочи есть микрорайон Хоста. Когда-то это был отдельный небольшой городок. В начале 30-х годов прошлого века в городском сквере горожане часто видели почтенного старца, торговавшего конфетами и пряниками. Это был обновленческий «митрополит» Евдоким Мещерский, оставшийся не у дел в затухающем расколе и не примирившийся с Церковью. Вскоре он приедет в Москву, умрет и ляжет костями на Ваганьковском.
А эта картинка имела место перед самой войной, в 1941-м. «Ежедневно по ступенькам Казанского собора пробирался одетый в потертое пальто с поповской шапкой на голове, с портфелем под мышкой, человек. Светлая бородка и очки – вид старого учителя. Это был бывший митрополит Ленинградский, много раз служивший в Казанском соборе в бытность свою архиепископом Гдовским – старшим викарием Ленинградской епархии». Здесь и далее, прямо или косвенно придется ссылаться на историка обновленчества и его активного участника Краснова-Левитина. В своей работе «Закат обновленчества» он подробно пишет о главных деятелях этой церковной язвы, которых хорошо знал. Николай Платонов. Кто о нем сегодня слышал? А между тем это имя гремело в свое время. Консерватор и патриот в молодости, он принимает обновленчество и служит расколу неутомимо. Много проповедует (религиозные лекции в большой моде в те дни). Потом вдруг перестает служить, занимаясь одним администрированием. Потом отходит от дел вообще. Иудин хлебушек зарабатывает лекциями о том, что «Бога нет» и статейками в газете «Безбожник». Доживает в Ленинграде до начала блокады. Голодает, всеми оставленный и никому не нужный. Но, в отличие от Евдокима, успевает покаяться.
«На третьей неделе Великого поста, – пишет Краснов-Левитин, – в среду, во время литургии преждеосвященных даров в Николо-Морском соборе происходила общая исповедь. Исповедовал престарелый протоиерей о. Владимир Румянцев. Неожиданно в толпу исповедников замешался Платонов и начал громко каяться, ударяя себя в грудь. Затем в общей массе он подошел к священнику. О. Владимир молча накрыл его епитрахилью и произнес разрешительную молитву.
— Господи, благодарю Тебя за то, что Ты простил меня! Веровал, верую и буду веровать! — воскликнул он, отходя от святой чаши. Он умер на другой день, в холодный ленинградский мартовский день, и погребен на Серафимовском кладбище в братской могиле, среди беспорядочной груды трупов умерших от голода людей». Таких историй было очень много, потому что и самих обновленцев было пруд пруди.
Мы склонны относиться к обновленцам как к темному фону, на котором страдают новомученики. Вот живоцерковники интригуют, сотрудничают с новой властью, подводя под расстрельные статьи и ссылки православное духовенство. Вот они, как мартышки, напяливают на себя незаслуженные белые клобуки и панагии, женятся по многу раз, не снимая сана, величаются вымышленными громкими титулами. Их видно в коридорах власти и на митингах. Их большинство, подавляющее большинство. И вдруг – хлоп! Словно их и не было. Новая власть, отработав их, как материал, больше в них не нуждалась. Ни в какой религии, даже в самой лояльной, даже с портретом Маркса в иконостасе, не нуждалась власть. И мавр, сделавший свое черное дело, должен был уйти с исторической сцены. А потом война, легализация Патриаршей Церкви, и вот бывшие демократизаторы церковной жизни кто кается, кто умирает в безвестности, кто еще что…
Тема очень актуальна, поскольку у Церкви, как говорит Фудель, всегда есть «темный двойник». И стоит Церкви ослабеть или врагу усилиться, как из всех щелей начинают лезть невесть где бывшие до сих пор активисты-обновители. Это будут обиженные прежней властью и обойденные в наградном списке. Это будут литургические теоретики или просто карьеристы; будут изверженные из сана многоженцы или чего похуже и мечтатели о новой эре христианства. Замечено ведь, что никто не мечтает о «новой эре» больше, чем многоженец или чего похуже.
Церковь будет недоумевать и мучиться, а вокруг нее поднимется свистопляска. Это будет подлинный балаган далеких родственничков, приехавших делить имущество умирающей матери. Правда, мать опять поправится, и вчерашние нетерпеливые могильщики любезно поцелуют ей ручку, прося прощения. А некоторые, разобидевшись, уедут. Вот что пишет об атмосфере обновленчества его видный деятель Антонин Грановский: «Не осталось ни одного пьяницы, ни одного пошляка, который не пролез бы в церковное управление и не покрыл бы себя титулом или митрой. Живоцерковнические и содацевские архиереи не хотели посвящаться в епископы, их производили сразу во второй чин архиепископа. Вся Сибирь покрылась сетью архиепископов, наскочивших на архиерейские кафедры прямо из пьяных дьячков. Наплодилось невероятное количество архиепископов, митрополитов, которым не хватает белого крепу на клобуки. Открылась чудовищная, безудержная, хищная, ненасытная поповская свистопляска, какой-то наградный садизм».
Сам по себе Антонин был характерной для эпохи трагической фигурой. Гениально одаренный в области новых и древних языков, это был редкий чудак. Держал в келье прирученного медвежонка, усиленно изучал половой вопрос в ходе философско-религиозных собраний, составлял компиляции из древних литургий и служил по ним. Будучи цензором, пропускал в печать все запрещенные книги. Патриарх Тихон запретил его в служении. Антонин подался к «живцам», но и там не перестал быть проблемой. Тем попам, которые были осведомителями ЧК (Красницкому, к примеру, виновному в смерти митрополита Вениамина), он мог сказать на Литургии: «Нет Христа посреди нас!», – и отказать им в Причастии. Обладая богатырской силой, он лично выбрасывал из алтаря за шиворот тех, кого презирал за предательство. Боялись его и те, кто хулил монашество, а таких в обновленчестве было немало. Вообще, прозрев, «ассенизационной бочкой православия» называл Антонин обновленчество со временем, и это справедливо для большинства расколов. Они канализируют всю нравственную грязь, просочившуюся в Церковь за годы внешнего мира. Грановский умер, не примирившись с Церковью и отойдя от обновленцев. Умер от рака мочевого пузыря и погребен на кладбище Новодевичьего монастыря.
Особая тема обновленчества – это «наука страсти нежной, которую воспел Назон». Такое впечатление, что многие рванули в раскол именно ради возможности много раз жениться, не снимая сана, либо легализовать свои тайные фокусы в атмосфере вседозволенности. Это, отметим, тоже яркая и почти повсеместная характеристика расколов. Вот вам картинка (опять со слов Краснова-Левитина). На 55-м году жизни счастье улыбнулось «митрополиту» Николаю (Платонову). У него в очередном браке с певчей церковного хора родился сын. Дитя назвали Андреем. Памятуя, что когда-то Платонов служил в Андреевском соборе, некто поздравил его со словами: «Запомнилось вам все-таки служение в Андреевском». На что «митрополит» ответил: «Нет. Это я в честь Жданова».
Несколько раз был женат и легендарный вождь всего этого псевдохристианского безобразия – Александр Введенский. Давая его словесный портрет, Краснов пишет много интересного. Например, что тот проводил за роялем по 5-6 часов в сутки. Что любил деньги, но не копил их, а раздавал направо и налево. Что очень любил Литургию, хотя служил картинно, с позами и с декадентскими подвываниями. Ну, и что подлинной его страстью были женщины. Отдавая должное Краснову, нужно сказать, что он не опускается до деталей, ничего не смакует. Только называет грех по имени, пытаясь не судить и не оправдывать. Когда Введенский умер, возле гроба его в Пименовском храме в Воротниках стояли обе официальные жены «митрополита». И почему-то с цветами пришла Александра Коллонтай, та самая, что проповедовала теорию «стакана воды» и «любовь пчел трудовых». Самая известная женщина – теоретик свободных половых радостей в царстве пролетариата. Обычных молящихся у гроба Введенского почти не было. Sic transit Gloria mundi.
На четыре разряда делит Краснов-Левитин участников обновленчества. Далеко не все они, говорит он, намеренные злодеи. И первые, самые многочисленные, – это попы-требоисполнители. Те, кому все равно, какой у них архиерей, лишь бы панихидку отпеть и дом освятить. Меняется власть или вектор общего движения, и они подстраиваются к новым условиям, то ли подавляя сердечное смущение, то ли не зная, что это такое. Так бывает всегда, вплоть до дней сегодняшних. Затем идут проходимцы, ловцы рыбки в мутной водичке, кто бы эту воду не взмутил. Они же помощники палачей, осведомители и сотрудники с любой властью. Их бог – карьера. Они ловят момент. Потом третьи – энтузиасты. Эти верят в то, что делают. Если заблуждаются, то искренне. Конец их – на плахе или в лагерях, потому что безбожники только до времени, на малый срок нуждаются в них, а затем пускают под нож в общей массе. Наконец, четвертые – это вожди. Их мало. Они без тельняшек, но они на капитанском мостике. Они тоже сотрудничают с властью и просят смерти невинным. Их терпят дольше. Затем, если не казнят, то скорее отбрасывают с презрением. И те, привыкшие к славе, деньгам, поклонникам, вниманию власти, уже не могут перенести свою ненужность. Совесть или мучает их, или обида гложет – они быстро линяют, чахнут и мрут на обочине истории с клеймом Иуды на печальном челе.
Расколы есть и сейчас. Фиксируется и история расколов в лицах и документах. И, ба! И ты, Брут! И ты, Кассий! Внимательный взгляд опять покажет нам, что и категории раскольников, и их психологические портреты, и их мотивы весьма устойчивы на протяжении долгих времен. Похожи и условия резкого взлета, и черты бесславного заката. Все эти вещи просто почти без изменений кочуют во времени. И это, несмотря на то, что исторические одежки меняются часто и радикально.