Первая народная, первая священная. Как Россия шла к войне 1877-1878 годов
150 лет назад, 4 октября 1876 года были произнесены слова: «Я вызвал вас сюда не для того, чтобы узнать мнение, следует начать войну или нет, а чтобы изыскать средства к покрытию издержек, которые вызовет война. Я не допущу унижения России».
Адресованы эти слова были министру финансов Российской империи Михаилу Рейтерну. А говорил не кто иной, как сам император Александр II. Дело было в Ливадии. Император жил здесь уже второй месяц, так что по факту центр политической жизни России был перемещён сюда, на южный берег Крыма.
Надо сказать, что это было очень мудрым решением. В воздухе было разлито предчувствие близкой войны. Конкретно — войны с Османской империей. Положим, о том, что на самом излёте Русско-турецкой войны 1768-1774 годов именно Ялтинское побережье стало местом высадки турецкого десанта, помнили только историки, да потомки Михаила Кутузова, который свою знаменитую рану в глаз получил как раз в ходе того боя. Но вот что тут творилось во времена относительно недавние, когда полыхала война 1853-1856 годов, которая так и называется — Крымская — помнили все. А многие и вовсе были свидетелями боевых действий. Так что когда в Ливадии в начале августа 1876 года очутилась 13-я пехотная дивизия и несколько рот казаков, жители заметно занервничали. Правда, спустя несколько недель, когда в Ливадию прибыл император, волнения прекратились моментально. Тот факт, что Александр II живёт и работает в Крыму, был воспринят, как полагается — государь с народом, всё в порядке.
А вот предчувствие близкой войны никуда не делось. Более того — усилилось. И было оно не тягостным. Напротив — преобладали тона восторженного ожидания с некоторыми нотками тревоги. Последние, впрочем, касались только и исключительно правительства и самого государя. Неужели не осмелятся? Неужели «сольют»? Неужели война всё-таки не состоится?
В это трудно поверить, но так оно и было. И правительство, и Александр II колебались. А народ — ни секунды. Вот цитата из внутренней служебной записки Третьего отделения, высшего органа политической полиции: «Во всех слоях общества прочно сложилось убеждение, что правительство, встречавшее в течение стольких лет полное содействие во всех правительственных реформах и предприятиях, должно в настоящее время в своих политических действиях руководствоваться так определённо выяснившимся общественным мнением». А общественное мнение буквально настаивало на войне. И чем скорее, тем лучше.
Собственно, тлело уже довольно давно. Даже в российскую глубинку доходили известия о том, что славянские народы Балканского полуострова, которым и так-то несладко жилось под владычеством Османской империи, вот прямо сейчас страдают особенно тяжко: «Среди крестьян Вяземского уезда Смоленской губернии ходят слухи, что муку мученическую терпят от турок христиане...»
А когда стало известно, что восстания, вспыхнувшие в Боснии и Герцеговине в 1875 году, а в Болгарии — весной 1876 года, подавлены, началось и вовсе что-то невероятное. Россия испокон веков помогала своим балканским единоверцам и братьям по славянству. Весной 1876 года произошло такое, чего терпеть было нельзя никак. Русский консул в Османской империи Александр Церетелев сообщал в Петербург: «С первого момента оружие было роздано всем подонкам турецкого населения. Этих людей направили не против повстанцев, а против цветущих деревень и мирных городов. Речь шла не о том, чтобы искать виновных, а об истреблении славян и христиан. Женщин и девушек насиловали, убивали и уводили в рабство, убивали детей, убивали крестьян...»
Отметим — это слова официального лица на государственной службе. А ведь на дворе стояло как раз то время, когда на общественное мнение огромное влияние стала оказывать пресса. И она не дремала — согласно всё той же записке Третьего отделения, «почти уже каждая наша газета имеет на Балканах своего агента или корреспондента». Резня, учинённая в Болгарии при подавлении восстания, стала известна отечественной публике во всех подробностях.
Негодование было настолько мощным, что дело доходило до прямого неповиновения властям. Так, генерал Михаил Черняев, буквально наплевал на личный запрет императора, и весной 1876 года поехал в Сербию, которая готовилась к войне. И это был не спонтанный поступок, но акция, спланированная и профинансированная обществом. Славянофил Иван Аксаков, сын знаменитого писателя, провожая генерала на Балканы, сказал ему: «Снаряжая Вас в Сербию, я имел в виду вызвать именно официальное участие России и никогда не верил в возможность решать дело деятельностью одних комитетов».
Пар потихоньку стравливали. Скажем, 27 июля 1876 года того же Черняева задним числом простили — император разрешил офицерам выходить во временную отставку и ехать в Сербию добровольцами, при этом за ними сохранялось их жалованье и место в полку. Спустя считанные недели в сербской армии было уже около 7 тысяч русских добровольцев.
Но это были полумеры. А государь всё медлил и медлил. Даже в августе, уезжая в Ливадию, он сомневался, стоит ли начинать войну. Но к тому моменту общество практически дошло до точки кипения. Константин Победоносцев, воспитатель и наставник наследника престола, будущего императора Александра III, своей тревоги не скрывал: «Если всё это кончится ничем или каким-нибудь смазанным миром, к нашему стыду и к удовольствию так называемых союзников наших, всё нынешнее возбуждение общества, выступающее теперь наружу, войдет внутрь. И между правительством и народом может возникнуть такая глубокая рознь, какой у нас ещё не бывало в истории».
Месяц спустя в лицо министру финансов, который убеждал Александра II, что война дурно скажется на экономике империи, и были брошены те самые слова. Они нашли полную поддержку среди всех, кто собрался на том совещании. Наследник престола и вовсе высказался по поводу министра финансов так: «На него нечего и рассчитывать, просто колбасник немец; слава Богу, и без него найдутся средства у матушки-России». Средства нашлись — пожертвования населения были поистине грандиозными. Да и как иначе? Та война была первой, о которой сказали слова, повторённые потом в 1941 году: «Это война народная, священная война».