Пушкинский талисман, воронцовские террасы и ужин у Мемет-мурзы: как поэт Василий Жуковский открывал Крым

Богатую пищу для размышлений даёт дневник, который вёл во время путешествия по Крыму поэт-мечтатель, первый русский романтик Василий Жуковский.

Храни меня, мой талисман

Жуковский был истинным ангелом-хранителем Александра Пушкина. Имея хорошие связи в высших кругах, мэтр неоднократно выручал молодого гения из житейских передряг. Но в роковой день дуэли обстоятельства оказались сильнее... Находясь на смертном одре, Пушкин сделал другу последний подарок – золотой перстень с камнем-печаткой. Поэт считал его талисманом, дарующим вдохновение. Тайна кроваво-красного сердолика с вырезанными на нём неведомыми письменами угадывалась в пушкинских стихах и рисунках.

Много позже историки выяснили, что кольцо имеет крымское происхождение. Но Василий Андреевич об этом ещё не догадывается. Размышляя о превратностях судьбы, он неспешно упаковывает багаж, готовясь к долгожданной встрече с Крымом. «Всего прекрасного певец» разработал собственный маршрут по Золотому кольцу Тавриды и в 1837 году отправился изучать «воображенью край священный».

Слова поэта – дела его

«Отложенный капитал литературы» – так исследователи творчества Жуковского назвали его заметки об увиденном. Лапидарные записи ёмко отражают суть происходящего и содержат золотые россыпи мыслей. Их существенно дополняют графические этюды. Многочисленные наброски достойны называться рисованным дневником: «быстрый карандаш» запечатлел всё заслуживающее внимания и раздумий.
Симферополь поначалу пора-зил пустынностью и навёл хандру: «Потерянный день». Но к завершению путешествия придирчивый странник стал более дружелюбен к столице губернии: «Базар. Цыганы. Виды. Обед у Муромцева». В Георгиевском монастыре на мысе Фиолент в альбом попросились древние деревья, а в блокнот – реплика: «Митрополит гостеприимный». В новорождённом городе Ялте писатель изображает только что освящённую элегантную церковь «премилой готической архитектуры». Находясь в имении Саблы (нынешнее село Каштановое Симферопольского района), Василий Андреевич помечает: «Приезд великого князя». Это важно: Жуковский состоял в должности наставника цесаревича и организовывал его вояж по российской глубинке. Посетив Саблы, будущий царь Александр II увидел образцовый промышленный и сельскохозяйственный центр.

Дорого, но красиво

Особое внимание Жуковский уделяет достижениям правителя Тавриды графа Воронцова. «Чудная дорога – памятник Воронцову», – афористично комментирует влиятельный царедворец, перемещаясь по шоссе, проложенному от Симферополя через Алушту вдоль Южного берега Крыма. На Ангарском перевале он любуется «колонной Александровой» – белокаменным обелиском, где в чугуне отлито: «Дорога сия устроена в царствование императора Николая I…». Зарисовывает «Кутузовский источник» – памятник, возведённый по инициативе Воронцова близ того места, где в 1774 году в сражении с турецким десантом получил ранение подполковник Михаил Кутузов.

Несколько дней Василий Андреевич гостит в алупкинском имении Воронцова. Поэт ощущает удивительные рифмы природы: береговую линию моря повторяет гряда Ай-Петри, а между небом и волнами как будто парит здание дворца. Но для абсолютной гармонии сфер чего-то не хватает, и востроглазый Жуковский строчит: «Верхний сад весь из равняемых скал. Водопады. Аллеи. Пещеры. Нет далёких видов». Отмеченный недостаток – отсутствие перспективы – Михаил Семёнович вскоре исправил: «гору перед домом» солдаты ликвидировали. На образовавшемся склоне, обращённом в сторону моря, возвели мощные террасы, на которых появился Нижний парк. «Это дорого стоит, но я покорился, поскольку будет очень красиво», – признавался Воронцов.

Горы, увенчанные народом

Неподдельный интерес проявляет Жуковский к культуре и быту народов, населяющих полу-остров. Загодя он добился, чтобы его сопровождал «знающий татарский язык расторопный проводник». Путевой журнал пестрит впечатлениями от общения с крымскими татарами, караимами, греками. Гурман в восторге от национальной кухни. Например, в селении Мамут-султан (село Доброе Симферопольского района) Василий Андреевич «останавливался у Мемет-мурзы. Пил кофе. Ел пироги саурма берек. Курабье, пирожки из муки и мёда. Каймак и кебан борит на сковороде (мёд, масло)». Оживляет заметку изображение дома Мемета Крымтаева, хозяина огромной усадьбы, где была обустроена гостиница. Детально проработана украшенная резьбой веранда. С неё открывается вид на широкий двор с коновязью, над деревьями вздымается минарет, вдали угадываются просторы яйлы.

Очень понравилась исследователю «Татарская хижина в Биюк-Ламбате»: «В гостиной дивные полотенцы. На очаге казанок, на полу пшено, в алькове рябина». Описанию соответствует рисунок, делающий честь профессиональному этнографу.

Чудесный дар богов

Благодаря обильным впечатлениям исподволь зреют в душе Жуковского стихи. Помните, в гомеровой «Одиссее», которую он перевёл: «В славную пристань вошли мы: её образуют утёсы, круто с обеих сторон подымаясь и сдвинувшись подле устья великими, друг против друга из тёмныя бездны моря торчащими камнями, вход и исход заграждая…» Торжественные гекзаметры созвучны строкам из дневника: «Балаклава. Между гор голых тихий залив. Плавание до дверей залива. Грозное дыхание моря».
А дальше – детали, характеризующие городок: «В нижней башне. Балки, вода, трубы, надписи. Обед. Устрицы, плацинда». И если с устрицами всё понятно, то «плацинда» требует пояснения. Гурмана потчевали пирогом с начинкой из брынзы – традиционной едой местных арнаутов.

На следующий день – «переезд из Байдар в Алупку. Густой лес. Туман, его разные фазы. Солнце. Игра лучей в лесу. Разнообразие деревьев, форма стволов, мелколиственный дуб».

А вот этот же образ, но уже в форме миниатюрной элегии:
Скатившись с горной высоты,
Лежал во прахе дуб, перунами разбитый;
А с ним и гибкий плющ, кругом его обвитый.
О Дружба, это ты!

Наперекор стихиям

Любитель приключений решил испытать судьбу: из Алупки в Бахчисарай двинулся через Ай-Петри. Это сейчас ленивых возносит к небесам канатная дорога, а сторонников экзотики – извилистое шоссе. О таких достоинствах цивилизации Жуковский мог только грезить. Его путь был незнаемым: «Взъезд по крутизне. Ошибка проводника. Утёс и два вида, совершенно противоположных. Переезд через пажити, где холод и зима». Ох, как неуютно!

Но вот наградой за преодолённые трудности открылись взору «прелестные места с просветами на реку и утёсы при ярком освещении». А в селе Коккоз (теперешнее Соколиное) гостя радушно встретил тамошний помещик Мемет-бей Булгаков. Несмотря на усталость, Жуковский подробно записывает: «Обед из: шорбы (суп), бек балык (форель), пилавы и сармы». Отогрелся – и думы неспешно потекли в лирическом русле, и промозглость осенней яйлы уже окутал романтический флёр:

Там, грозно раздавшись, стоят ворота.
Мнишь: область теней пред тобою;
Пройди их – долина, долин красота,
Там осень играет с весною.
Приют сокровенный! Желанный предел!
Туда бы от жизни ушёл, улетел!

Весь полон Пушкиным

Не каждой строчке своеобразного «блога» суждено было откликнуться поэтическим эхом, но часто и густо слова, подчинённые внутреннему ритму, вы-страиваются в стихотворение в прозе. Вот, к примеру, «Путешествие в темноте до Бахчисарая»: «Скрып арбы. Вершинка. Тихая езда. Долина. Тополи и утёсы».
Прибыв на место, Василий Андреевич немедля отправился обозревать «Пушкина фонтан». Он помнил рассказ Сверчка (шутливое прозвище Пушкина. – Ред.): тот соприкоснулся с тайной «фонтана живого» именно вечером, после долгой дороги. Исполненный вдохновенья, мечтатель любуется резной беломраморной стелой уже при солнечном свете. А на следующий день, 11 сентября, отмечает в дневнике событие: «Чтение «Бахчисарайского фонтана». В тот день в городе находилась семья императора Николая I. Будучи воспитателем наследника-цесаревича, Жуковский устроил для правителей страны перформанс – инсценировку поэмы непосредственно в интерьерах Ханского дворца, организовав первый праздник пушкинского творчества.

Михаил СЕМЁНОВ