Милиция, которую мы потеряли
Честный «мент» Юрий Шантарин был назначен начальником милиции в самом криминальном районе города в конце 80-х годов прошлого века. Именно тогда, когда Челябинск все чаше стали величать Чикагинском, а молодежные группы «лампасников» из Ленинского района не только держали в страхе и напряжении своими рейдами весь город, но и превосходили по дерзости и сплоченности нашумевшие казанские группировки, которые возникли чуть позже.
Это был большой рабочий район. Искусственно отделенный от Челябинска железной дрогой. Район, разраставшийся в основном за счет приезжих. И многие приезжали из деревень — в надежде найти здесь лучшую жизнь… Они недолюбливали город и плохо понимали городских. Криминализации поспособствовал и снос старых бараков с последующей массовой застройкой района малоуютными хрущобами.
Новоселы все чаще вступали в конфликты со своими соседями уже за «свою» территорию, за право быть авторитетами «на районе»… А мальчишки из Ленинского в основной массе воспринимали «мажоров», живущих в благоустроенном центре Челябинска, буквально как классовых врагов…
Честность — это больше, чем не врать
Рассказывает Юрий Шантарин:
— …Когда я пришел в Ленинский РОВД и посмотрел все происшествия, связанные с нанесением телесных повреждений; записи, проходящие через приемные покои больниц, через травмпункты и… все незарегистрированные у нас... Преступления, явно укрытые от регистрации, от учета... Я сразу же уронил всю раскрываемость в районе до 47%… И это в то время, когда она была по Челябинску в среднем 95 — 96%. Началось все именно с этого момента…
Выступая перед личным составом райотдела, я объявил, что если только кто-то будет уличен в махинациях с регистрацией совершенных преступлений, если кого-то из сотрудников уличу в укрытии таковых, то я его лично отведу в прокуратуру… Да, сдам... И мы тогда возбуждали дела даже по самой, казалось бы, мелочевке. Например, украли халатик на пляже у женщины — будем расследовать эту кражу, кто-то украл петуха и трех кур у старичка 90-летнего в частном секторе — регистрируем этот факт, как совершенное преступление… Хотя вполне можно было свалить в последнем случае вину на залетного хорька (улыбается). Началась тотальная регистрация преступлений.
И вот при таком нашем подходе мой райотдел за три года сумел выйти на уровень средних территориальных органов области по раскрываемости преступлений… А этого было очень непросто добиться.
Вот этот пресловутый процент раскрываемости, показатель раскрываемости, или просто раскрываемость — как был при советской власти, так, судя по всему, и остается важнейшим отчетным показателем качества работы органов внутренних дел. Именно этот показатель, а вернее стремление сотрудников милиции повысить свой процент раскрываемости (уложиться в нормы процента раскрываемости), и побуждал сотрудников милиции совершать многочисленные должностные правонарушения и преступления…
Челябинск в 90-е годы
Уважение к себе и чувство собственного достоинства…
Владимир Филичкин:
— Юрий Сергеевич, да вы же были тогда просто настоящей белой вороной, человеком, осмелившимся пойти против устоявшейся удобной командирам всех уровней системы.
— Да, мне пришлось даже подать рапорт о том, что я намерен вообще уйти из органов, из-за постоянного на меня давления. Постоянно приезжали проверяющие. Бомбили меня прицельно, просто по-черному, фактически не давали нормально работать… Особенно старался заместитель начальника УВД Челябинска Виктор Иванович Душко.
И в конечном итоге меня, боевого офицера, перевели на «банно-прачечный отряд» — так я в то время называл областную паспортно-визовую службу. Так как паспортная служба у меня в райотделе в то время занимала первое место в городе, и Андрей Тихонович Руденко, возглавлявший областное управление, желая меня спасти для системы, на собеседовании сказал прямо: «Юрий Сергеевич, я беру вас на должность, служба ответственная, а самая главная задача — чтобы вы находили время думать…».
Так я пришел на паспортную службу, десантировался парашютистом, не зная в полном объеме всех нюансов нового для меня дела… Начинал с самых азов, чтобы затем не заглядывать в рот своим же сотрудникам. И проработал начальником службы семь лет. Вновь, конечно же, был не всем удобен… На меня тогда в очередной раз возбуждали уголовное дело. Но разобравшись, помурыжив хорошенько, прекратили — за отсутствием состава преступления…
— Да, вы всегда были неудобным офицером. Слишком уж самостоятельным и принципиальным. Но все же объясните читателям, почему в милиции массово укрывали преступления от регистрации?
— Во-первых, Владимир Васильевич, и вы это сами хорошо знаете, потому что была в то время очень большая нагрузка на оперуполномоченных уголовного розыска, участковых инспекторов, следователей и дознавателей… Личного состава было явно недостаточно, машин и горючего к ним тоже не хватало. При этом сверху «в гости» постоянно приезжал обычно заместитель руководителя вышестоящего органа по оперативной работе и рисовал нам требуемый показатель — 95%. И люди, по большей части бесхребетные, поддавались всему этому, вынужденно фальсифицировали материалы, укрывали их от учета, создавая видимость благополучия… Именно поэтому прятали материалы в стол, ведь партийные органы постоянно требовали от сотрудников милиции усиления борьбы с преступностью, а прокуратура еще и угрожала возбуждением уголовных дел за эти художества…
— Я застал это «замечательное» время, когда начинал службу инспектором уголовного розыска в Центральном райотделе милиции Челябинска. Тоже непростой район был, значительную часть преступлений у нас совершали залетные… Мы свой район поэтому часто называли Столичным…
Меня призвали тогда в УГРО по партийному набору, на борьбу с разгулом преступности. А как вас-то угораздило попасть в те годы в славные ряды советской милиции?
— Я родился в Челябинске. После окончания челябинского пединститута мы с женой преподавали историю в сельской школе Кизильского района Челябинской области. Потом мне предложили стать директором восьмилетней школы в селе Попово, возле Бродоколмака. А родители мои жили в Крыму. К тому времени мама получила инвалидность, а отец потерял зрение на оба глаза после операции. За ними надо было ухаживать, и вопрос встал о нашем переезде на полуостров… Мы учебный год честно доработали и обратились в районо с просьбой о переезде по семейным обстоятельствам. А нас не отпускали. Обратились тогда в облоно. То же самое. Я возмутился, говорю им, мол, крепостное право в России отменили еще в 1861 году, если вы не знаете… Они оскорбились и написали мне такую аттестацию, что стало понятно — с ней никуда не примут на работу.
Но мы все равно переехали к родителям в Саки. Работы там в то время было мало. Я вынужденно поработал воспитателем, а жена — пионервожатой в детском лагере. В КГБ меня не взяли, хотя была у меня такая мечта. Пошел в милицию устраиваться. Хотел идти в ОБХСС, а там сказали, что нет вакансий. Вакансия была только участкового… Так я пришел в крымскую милицию участковым. А за четыре с половиной года дорос до должности заместителя начальника Феодосийского горотдела по оперативной работе.
Работа мне нравилась, а самое главное получалось неплохо… И вот тогда-то, столкнувшись с фактами явной коррупции, услышал в свой адрес такие слова: «Тебе, Юрий, в Крыму места для службы не будет… Ищи себе работу где-нибудь за Уральским хребтом».
Я не хочу всем нравиться…
Я как-то выступал перед рабочими крупного мясокомбината и усиленно призывал их бороться с так называемыми несунами. А мне в ответ кто-то сказал, что с комбината мясо вывозят машинами, а не выносят в сумках… И правда, на установленной на въезде камере было зафиксировано много интересного для милиции, например, как секретарь райкома КПСС на своей служебной машине вывозил мясопродукты для руководства в Симферополь. Мы тогда завели дело оперативной разработки и «в цвет» задержали машину с деликатесами… Я тогда оставался за начальника горотдела, и мне надо было принимать решение — мы возбудили уголовное дело. Мне старшие товарищи упорно советовали, мол, не пори горячку, переквалифицируй состав на мелкое хищение… Потом женщина, секретарь горкома КПСС, сказала, что поступил какой-то сигнал по линии БХСС, что все было не совсем так… Думай, мол, что творишь…
Потом как-то сгорело огромное ячменное поле площадью 100 гектаров, а руководители решили скрыть это и провели по документам — справку даже смастерили — как сгоревшую уже после уборки урожая зерна стерню, сохранившую лишь остатки былого великолепия… По сути, это было опять же обычное укрытие преступления от регистрации… Сгорел, мол, не ячмень, а всего лишь сухая трава…
А я во время осмотра места происшествия с этого поля собрал в мешочек обгорелые зерна ячменя, сохранил их в сейфе как вещественное доказательство и, уверенный в своей правоте, отказался идти на поводу у начальства… Тогда, видя мою несговорчивость, мне организовали провокацию. Попытались даже отобрать служебное удостоверение. Естественно, возник конфликт. Дело о моем «безобразном» поведении по партийной линии довели до обкома КПСС. И там вынесли даже решение об исключении из партии: не понравилось, что я им сказал (еще в райкоме), что это у вас не бюро партии, а вы просто напросто обычные бюрократы, которые хотят мне в наглую объявить строгий выговор, и, хлопнув дверью, ушел. Сам же обратился в обком с обжалованием, наивный. А меня там инструктор сразу предупредил: «Что, Юрий Сергеевич, мало на вас накопали? Мы ведь накопаем еще больше… Приедем поможем товарищам…»
Я пригрозил тогда, что так все это не оставлю, поеду в ЦК КПСС, а там, мол, разберутся, кто прав... Очень быстро ко мне в горотдел приехал представитель милицейского политотдела из Симферополя и убедительно так попросил меня, чтобы я забрал свое заявление о том, что это укрытое преступление, что сгорело на самом деле поле ячменя, а это обманом выдали за сгоревшее поле с сухими остатками жнивья… «Забери, — говорит мне, — его назад по-хорошему. А я поработаю с кем надо, чтобы тебя не исключали из партии. И начальник твой на тебя тогда нормальную аттестацию напишет…»
Сломали они меня, я забрал заявление, а мне тут же объявили строгий выговор с занесением в личное дело члена КПСС. А потом еще и доходчиво объяснили, что теперь мне просто не дадут возможности в Крыму работать… Слишком, мол, я честный, им такие не нужны…
Пробовал поискать, где-нибудь в Крыму гражданскую работу, но получал везде неизменно отказ: информация о моей неуступчивости и принципиальности разнеслась далеко… Прославился (улыбается). Поэтому я уехал из Феодосии обратно в Челябинск, на родину.
Окончание следует.