Солистка центра органной музыки "Ливадия" Юлия Прошенко: о зарубежных гастролях, юморе в музыке и самом большом орга?не в России
«Здесь орга?н существует вне богослужения. Музыка звучит исключительно как искусство». О зарубежных гастролях, юморе в музыке, пропавшем голосе перед огромным залом и самом большом орга?не в России – в интервью солистки Центра органной музыки «Ливадия», лауреата международных конкурсов и педагога Юлии Прошенко.
ПО МОСТАМ КУЛЬТУРЫ
– В 2014 году вы стали финалисткой престижного американского конкурса академического вокала, затем победили на конкурсе American Protege в Нью-Йорке и дебютировали в Карнеги-холле. Участвовали в Оперном проекте Бостонского университета. Что больше всего запомнилось?
– Самым ярким впечатлением стал Карнеги-холл. До этого я знала его только по записям великих музыкантов, а оказаться на этой сцене самой – огромное счастье. Потрясающая акустика, невероятная атмосфера, богатая история этого зала, удивительная публика!
В Бостонском университете приятно удивило отношение к музыкальному образованию. Меня поразило количество уникальных исторических инструментов, которыми свободно пользуются студенты: клавесины, старинные органы. Это инструменты высочайшего уровня, к которым многие музыканты за всю карьеру даже не имеют возможности прикоснуться. А студенты на них обучаются!
– Какие встречи с музыкантами мирового уровня оказались для вас особенно важными? Поддерживаете ли общение?
– Мне посчастливилось неоднократно выступать с выдающейся органисткой Евгенией Лисицыной. Это музыкант мирового уровня, у которого я многому научилась, в том числе во время мастер-классов. Очень тёплые воспоминания остались и о работе с органисткой из Нью-Йорка Симоной Френкель. Она дала мне много ценных профессиональных советов. По возможности мы продолжаем поддерживать связь.
– Вы всё же вернулись на сцену, созданную вашей семьёй. Американская и европейская системы подготовки отличаются от российской?
– За рубежом молодым исполнителям дают больше внутренней свободы. Российская школа традиционно очень требовательна: всё должно быть максимально выверено, дисциплинированно, практически идеально. В зарубежных вузах процесс обучения более гибкий. Там проще относятся к поиску себя, к эксперименту, к праву ошибаться.
– Ливадийский органный зал регулярно принимает музыкантов со всего мира. Что обычно больше всего впечатляет ваших зарубежных коллег?
– У нас выступали выдающиеся исполнители из Австрии, Германии, Италии, Франции, Швейцарии, Латвии, Польши, Норвегии и из других стран. Среди них Хериберт Метцгер, Джон Кис, Джанлука Либертуччи, Хольгер Геринг, Кристоф Круммахер, Франческо Аниле, Евгения Лисицына, Марек Топоровский, Ги Бовэ, Оноре Бошю, Михаил Казиник…
Многие до сих пор поддерживают с нами связь и очень надеются, что однажды смогут вновь приехать в Ливадию – на концерты, фестивали и творческие встречи.
Практически все они восхищались не только самим органом, его звучанием и акустикой зала, но и атмосферой Ливадии, историей этого места, красотой Южного берега Крыма. Особенно запомнились слова Михаила Казиника: «Крым – это чудо, сказка планеты. Это место должно быть открыто всему миру. Люди должны приезжать сюда, любоваться каждым камнем, каждой пещерой, каждой крепостью, каждым поворотом дороги. Я объездил практически весь мир и не знаю ничего, что могло бы сравниться с Крымом. Политики приходят и уходят, а вечными остаются земля, культура, знания и человеческий дух».
Запомнилась и фраза одного из зарубежных музыкантов после фестиваля. Он сказал, что Крым – настоящая жемчужина, которая по красоте превосходит даже Ниццу, а жить здесь – огромное счастье. И признался, что мечтал бы приезжать сюда каждое лето.
– С Михаилом Казиником вы достаточно близко знакомы, участвовали в его школе. Что изменилось в вашем восприятии музыки после общения с ним?
– Это человек невероятной эрудиции и глубины. Рассматривает музыку не как набор технических приёмов, а как часть единого культурного пространства, связывая её с литературой, философией, живописью и историей. Его методика строится на развитии образного мышления, эмоционального восприятия и способности понимать внутренний смысл произведения, а не только безупречно исполнять ноты. Есть и очень необычный принцип комплексно-волнового урока, когда с учеником одновременно работают несколько педагогов разных направлений.
– Казиник также убеждён, что учитель должен шутить каждые десять секунд. Вы тоже часто шутите на занятиях?
– Да, довольно часто (улыбается. – Ред.). У него есть замечательная фраза: «Добрый смех – лучшее лекарство от стресса и способ не превратиться в человека, который живёт только работой, не замечая красоты мира». Чувство юмора и культура – то, что по-настоящему отличает музыканта. К тому же шутка моментально снимает напряжение, помогает переключить внимание и гораздо лучше усвоить материал.
ПРОЖИТЬ СВОЮ ПАРТИЮ
– Колоратурное сопрано считается одним из самых сложных типов голоса. Какие возможности оно открывает исполнителю?
– Это голос, который позволяет исполнять невероятно яркий и виртуозный репертуар – от оперных партий до камерной музыки. Иногда голос становится настолько подвижным и точным, что начинает звучать почти как музыкальный инструмент. Именно эта филигранность делает колоратурное сопрано таким эффектным.
– И всё же существует мнение, что колоратурному сопрано сложнее передавать глубокий драматизм. Светлый тембр будто бы ограничивает эмоциональные возможности…
– Не согласна с вами. Драматизм рождается не только из тембра. Он рождается из личности исполнителя, из понимания музыки, из того, насколько артист способен прожить свою партию.
Конечно, у каждого типа голоса есть природные особенности. Грудной регистр у колоратурного сопрано обычно менее насыщенный, чем, например, у меццо-сопрано. Для колоратурного сопрано чаще пишут партии сказочных, фантастических героинь, потому что этот голос очень светлый, кристальный, необыкновенно подвижный. Не случайно его часто сравнивают с флейтой – в некоторых произведениях их тембры буквально сливаются в единое звучание.
Но это вовсе не означает, что такой голос не способен быть драматичным. Хороший исполнитель может наполнить любую партию глубиной и эмоцией независимо от типа голоса.
Кроме того, сегодня существует множество исполнителей, которые разрушают подобные стереотипы. Достаточно вспомнить Чечилию Бартоли или Юлию Лежневу. Их голоса сочетают невероятную виртуозность, богатство тембра и огромную эмоциональную выразительность. По-этому я говорила бы не об ограничениях, а, скорее, о разных возможностях.
– Многие слушатели уверены: если певец легко берёт высокие ноты, значит, у него сильный голос. Это действительно так?
– Высокие ноты сами по себе ещё ничего не говорят о мастерстве исполнителя. Большого вокалиста отличает прежде всего владение своим голосом: диапазоном, дыханием, сложной техникой, динамическими оттенками, умением свободно переходить между регистрами.
Но и этого недостаточно. Огромную роль играют сценическая культура, харизма, способность установить контакт со зрителем, рассказать историю через музыку. Только когда техника, музыкальность и личность артиста соединяются, рождается настоящее, большое исполнительское искусство.
– Голос зависит от здоровья, эмоций, акустики, даже погоды. Как вы справляетесь с си-туацией, когда перед концертом понимаете, что голос работает не идеально?
– Мой принцип – полноценный сон и полноценное питание. Если есть возможность, голосу нужно дать отдых: как можно меньше разговаривать, чтобы связки находились в покое. Что касается разных народных способов (сырых яиц, масла и прочего), я отношусь к этому как к мифам. Здесь больше работает эффект плацебо.
– А бывали случаи, когда голос пропадал буквально перед выходом на сцену?
– Конечно бывало! И почему-то именно перед самыми ответственными концертами (улыбается. – Ред.)! Иногда перед вы-ступлениями для очень высокопоставленной публики. Такой вот закон подлости... Вспоминаю недавний оперный фестиваль в Севастополе с симфоническим оркестром. За день до концерта у меня была температура около сорока градусов, голос практически исчез. Но на следующий день я уже вышла на сцену. Конечно, использовала всё, что помогало восстановиться, хотя слабость оставалась, выступать пришлось с температурой.
– Как удалось справиться?
– Это удивительное состояние! Перед выходом на сцену ты можешь чувствовать полное бессилие, но как только начинает звучать музыка, организм словно переключается. Когда входишь в образ, погружаешься в музыку, всё остальное – болезнь, слабость, дискомфорт – отступает на второй план. Начинает работать профессиональный опыт, всё то, что накоплено годами.
Помню, что тогда исполняла очень сложную арию. Во время исполнения словно открылось второе дыхание. Но как только музыка закончилась и нужно было выйти на поклон, силы буквально покинули меня.
– Вы много лет преподаёте вокал. Можно ли воспитать оперный голос или всё определяется природой?
– Если человек приходит совсем без подготовки, невозможно сразу сказать, станет ли он оперным певцом. Гарантировать большую сцену невозможно никому. Это очень тонкий и долгий процесс. Конечно, многое зависит от природных данных: тембра, диапазона, строения голосового аппарата, музыкальности, способности воспринимать информацию. Есть люди, которым природа действительно дала выдающийся талант. Они будут развиваться быстрее. Но это совсем не означает, что остальные не смогут добиться серьёзных результатов. Очень многое зависит от труда, дисциплины и желания работать.
– Есть ли у вас собственная методика раскрытия голоса?
– Есть принципы: правильное дыхание, работа с опорой звука, постепенное развитие техники. Но дальше всё становится очень индивидуальным. Один ученик буквально сразу чувствует своё тело, быстро откликается голос, легко воспринимает информацию. С другим приходится искать совершенно иной путь.
– Искусственный интеллект уже способен создавать музыку и синтезировать вокал. Как вы к этому относитесь?
– Как эксперимент – почему бы и нет? Это интересно. Но живого исполнителя искусственный интеллект заменить не сможет. Каждый артист проживает музыку по-своему. Он вкладывает в произведение свой жизненный опыт, эмоции, характер, своё понимание текста и музыки. Именно эта индивидуальность рождает настоящее искусство. Тембр, дыхание, внутреннее переживание, энергия, возникающая между артистом и залом, – всё это невозможно запрограммировать.
МУЗЫКА НЕБЕСНЫХ СФЕР
– Ливадийский органный зал – место, созданное вашей
семьёй. Ваш отец Владимир Хромченко стоял у истоков его появления. В чём уникальность этого пространства? Чем оно отличается от других концертных площадок?
– Когда создавался этот орган, аналогичных производств на территории бывшего СССР просто не существовало. Это был абсолютно беспрецедентный проект.
Обычно орган находится в храме или соборе, достаточно вспомнить Нотр-Дам-де-Пари или Саграда Фамилия. В Европе таких примеров множество. У нас всё иначе. Это самостоятельный концертный зал, где орган существует вне богослужения. Здесь музыка звучит исключительно как искусство. Конечно, проходят концерты камерных ансамблей, хоров, солистов, но именно орган является сердцем этого пространства.
– Владимир Анатольевич вручную создал орган для Центра органной музыки «Ливадия», который сегодня называют одним из крупнейших в России и на постсоветском пространстве. Как этот опыт повлиял на вас как на музыканта?
– Зал открылся в 1998 году, и тогда я ещё училась в школе. Я буквально выросла рядом с этим инструментом. Видела, как отец рассчитывал конструкции, создавал чертежи, настраивал тысячи труб, как постепенно рождался огромный живой организм.
Конечно, всё это не могло не повлиять на меня. Когда ты наблюдаешь, как создаётся настолько сложный инструмент, начинаешь понимать его совсем иначе. Ты уже не только воспринимаешь орган как исполнитель, но и словно видишь его в разрезе – знаешь, как всё устроено внутри.
Это очень похоже на вокал. Певец должен понимать устройство собственного голосового аппарата. Так и здесь: когда знаешь природу инструмента, работа с ним становится намного глубже и интереснее.
– Сегодня вы вместе с братом продолжаете дело отца. Что оказалось самым сложным в сохранении этого наследия?
– Самое сложное – сохранить инструмент. Орган огромный, сложнейший, очень чувствительный. Он требует постоянного ухода, времени и серьёзных вложений.
В основном этим занимается мой старший брат, директор зала. Нужно ежедневно следить за настройкой, температурой, влажностью воздуха. Орган моментально реагирует на любые изменения окружающей среды.
Наш зал имеет большие витражи. Летом солнце быстро прогревает помещение, а это сразу отражается на строе инструмента. Поэтому приходится постоянно искать баланс, поддерживать нужный микроклимат.
– Кроме поддержки зала, какие ещё идеи вы сегодня воплощаете?
– Мы стараемся продолжать всё, что задумывал отец. Поддерживаем парк вокруг зала, высаживаем новые растения, постепенно завершаем проекты, которые он не успел реализовать.
Постоянно расширяем репертуар. Хочется, чтобы зрители каждый раз открывали для себя новую музыку и возвращались вновь. В мире столько прекрасных произведений, что знакомить с ними слушателей можно бесконечно.
Постепенно обновляем и сам зал – оформление, интерьер, детали. Всё это тоже создаёт атмо-сферу.
– Ваш отец говорил, что орган и зал – единый организм, где важна не только техника, но и акустика пространства. Для вас орган – это партнёр или всё-таки соперник?
– Для меня работать с органом очень комфортно. По масштабу звучания его вполне можно сравнить с симфоническим оркестром. При этом в Ливадийском зале голос раскрывается удивительно свободно. Он буквально летит, наполняет всё пространство. Петь здесь – огромное удовольствие.
Орган не конкурирует с певцом. Да, если включить все регистры и использовать полное tutti (одновременную работу труб всех регистров органа. – Ред.), он способен перекрыть практически любой голос – так же, как это может сделать оркестр. Но в ансамбле подобного не происходит. Органист всегда чувствует солиста.
– В какую сторону сегодня склоняются ваши приоритеты: собственная исполнительская карьера или создание среды, в которой смогут вырасти новые артисты?
– Сегодня для меня на первом месте остаётся исполнительская деятельность. Но при этом мне очень интересно создать пространство, в котором смогут развиваться молодые музыканты. Например, открыть собственную школу.
Диана МАСЛОВА.