«Отношение как к скотине»: как женщины по всей стране рассказывают об акушерской агрессии
Отношение как к скотине
Екатерина Булохова попала в первый роддом Новокузнецка в 40 недель — по направлению, в июне 2024 года. Неделю лежала в отделении. Девушка рассказала, что ее осматривал врач, которого она называет грубым и нетактичным: «Лапает рожениц, делает комплименты интимным местам». Первые роды, страх, полная беспомощность.
Роды принимали другие — и, по ее словам, отношение к первородке было как к скотине. Мат, угрозы, издевки. Ни объяснений, ни помощи с дыханием — только оскорбления. Когда на пол капнула кровь, ее заставили вытирать: «Дома ты такая же свинья?» Воды не давали — «Встань и иди под краном пей!»
На живот давили, обвиняли, что она «не так хотела этого ребенка», что «е****** умеешь, а родить не можешь», что ребенка она «не заслуживает». При том, что беременность была долгожданной — девять лет попыток. После родов зашивали без обезболивания. На просьбу ответили прямо: по ОМС — бесплатно, обезболивание не положено, «надо было договор заключать». «Без денег они ничего делать не будут», — говорит Екатерина. С ребенком все обошлось. Но сейчас девушка снова беременна, и ей страшно идти рожать.
Навязывание платных услуг через запугивание и боль, в том числе утверждения о том, что «по ОМС обезболивание не положено», является нарушением принципа равенства прав пациентов. Закон прямо запрещает отказ в медицинской помощи и дискриминацию по социальному или имущественному признаку.
Ирина К. (имя изменено. — Примеч. Daily Storm) попала в этот же роддом в июле 2024 года — на сроке 33–34 недели. Кровянистые выделения, направление из гинекологии. Второй роддом был закрыт на «чистку», ее привезли в первый. С порога — крик. «Зачем вы приехали? Вы нас отвлекаете, сейчас у вас ничего нет!» Положили на КТГ (кардиотокография — запись сердцебиения плода. — Примеч. Daily Storm) «раз уж приехала». КТГ не записалось — на нее снова наорали: почему не сказала. Первое КТГ в жизни — откуда она должна была знать, как «правильно»?
Через несколько минут прибегает другой врач: схватки, она рожает, ее оставляют. Одна продолжает кричать, что пациентка мешает работать, вторая не дает дойти до машины за вещами — «пиши отказную тогда». Ирина остается.
Дальше — антисанитария. Комары, сеток на окнах нет, волдыри по всему телу — как после леса, а не роддома. Сырая котлета. Сырое мясо. «Я понимаю, что больница не санаторий, — говорит она, — но не сырое же мясо!» За неделю она слышит десятки жалоб от других женщин на хамство и унижения. Ей самой, по ее словам, еще повезло — врач попалась нормальная. Через месяц, когда она все-таки поехала рожать во второй роддом, ее поразило простое: на окнах были сетки. Один город, одно обеспечение — и два совершенно разных отношения к базовым условиям.
«Раньше и в поле рожали»
Беременность и роды — не «услуга» из рекламного буклета и не универсальный сценарий «для всех». Для большинства женщин, особенно тех, кто рожает впервые, это физически и психологически экстремальный опыт.
Но вокруг него давно выстроена витрина. Социальные сети, курсы, марафоны и маркетологи в один голос убеждают: роды могут и должны быть легкими, естественными, почти медитативными: без вмешательств, без боли, «если правильно настроиться». А если что — ну так раньше же наши бабушки и в поле рожали!
Эта формула работает безотказно. Она обесценивает страх, боль и уязвимость. Делает любую проблему «личной неудачей» женщины, а не поводом задать вопросы системе. Когда реальность не совпадает с картинкой — когда боль оказывается не «терпимой», роды не «экологичными», а помощь не человечной, многие предпочитают молчать. Проживать последствия внутри себя, внутри семьи. Не жаловаться, не выносить сор из избы. Так годами остаются в тени истории об акушерской агрессии, медицинском насилии и трагедиях, где цена ошибок — здоровье или жизнь ребенка. До тех пор, пока что-то не ломается настолько громко, что молчать уже невозможно.
Начнем с простого и важного вопроса: что такое акушерская агрессия. Это не абстрактный термин и не «преувеличения впечатлительных женщин». Акушерская агрессия — это совокупность действий и высказываний медицинского персонала во время беременности, родов и послеродового периода, которые унижают достоинство женщины, причиняют ей физический или психологический вред и нарушают ее право на информированное согласие.
Речь идет не только о словесных оскорблениях, хотя и они являются ее частью. Когда женщине в родах говорят, что она «жирная», «слабая», «сама виновата», что «трахаться было не больно — значит, и рожать потерпишь», — это форма давления и унижения, а не мотивация.
Но ключевое — это не только слова. Акушерская агрессия проявляется и в медицинских действиях без согласия пациентки: в проведении осмотров, стимуляций, проколов плодного пузыря, эпизиотомий, надавливании на живот, ускорении родов «по регламенту».
Согласно закону, любые медицинские манипуляции, от осмотров и стимуляции родов до прокола плодного пузыря и хирургических вмешательств, допустимы только при наличии информированного добровольного согласия пациентки. Отсутствие объяснений, давление «по регламенту» или постановка перед фактом нарушают статью 20 федерального закона №323. В этих условиях женщина фактически лишается права распоряжаться собственным телом.
«Не кричи, ты здесь не одна»
Сотрудница уфимского канала «Туган тел» Лиана Самигуллина во время родов пострадала от ошибки анестезиолога — ее ноги парализовало. Это случилось в Уфе 12 лет назад. По ее словам, сначала все было хорошо — были пройдены все УЗИ и скрининги.
«Когда начались схватки, меня привезли в больницу, а потом отправили домой. Сказали, что это ложные схватки. Их не удивил большой срок — 42 неделя. Ночью медики меня все-таки приняли, но были недовольны. Схватки длились больше суток», — рассказала она Daily Storm.
Даже спустя много лет воспоминания о том дне даются ей тяжело. Она вспоминает, как врач проколол ей околоплодный пузырь. Спустя два часа ее осмотрела акушерка. После осмотра медик предупредила: либо рожаешь сама и с большими рисками (мертвого), либо делаем кесарево, вспоминает Лиана. Она помнит эту картину: осмотры врачей и слова «Не кричи, ты здесь не одна».
«Ко мне подошел анестезиолог, попросил наклониться и поставил укол в спину. После этого в ногах пошло странное ощущение… Как будто ударило током. Потом врач попросил наклониться еще сильнее и снова поставил укол», — сказала Лиана.
Дальше ее положили на операционный стол и дали маску с наркозом. После операции ее перевезли в палату. Утром Лиана спросила у медиков, когда она начнет чувствовать ноги. Медсестра заверила ее, что все хорошо и чувствительность скоро вернется.
Под утро Лиане стало плохо: гематома передавила спинной мозг. Ее отвезли на МРТ и перевели в реанимацию. Спустя два дня ей сделал операцию нейрохирург. Врача позвали благодаря усилиям родных, добавила Лиана. До сих пор девушка передвигается на инвалидном кресле.
«Я уже приспособилась. У меня семья — сын, муж. Сначала было тяжело, но прошло 12 лет, и я нашла силы жить. Мы выиграли суд: врачебная ошибка была доказана», — подвела итог она.
Раскол внутри профессии
Большинство экспертов сходятся во мнении: акушерская агрессия и врачебная халатность — это не только вопрос отдельных характеров, но и следствие системного перегруза и хронически низкой оплаты труда. Роддома работают на износ, а персонал — на пределе. При этом сами медики все чаще говорят о расколе внутри профессии.
«С одной стороны, я понимаю коллег. В медицине сейчас и без того крайне тяжело работать: огромная нагрузка, ответственность, хронический дефицит ресурсов. Любая волна общественного давления еще сильнее усугубляет ситуацию. С другой стороны — и это тоже факт — в системе есть люди, которые занимаются откровенным вредительством. Именно по этой причине я в свое время и ушла из системы. Потому что находиться внутри, разрываясь между теми, кто действительно любит свое дело и работает на износ, за копейки, сутками дежуря, и теми, кто давно перестал быть врачом по сути, — невозможно. Первые выгорают. Их накрывает усталость, раздражение, эмоциональная пустота, часто в конце концов они уходят. А есть и другие — те, кто изначально рассматривает медицину как инструмент для наживы, реализации амбиций, самоутверждения. Эти люди довольно быстро оказываются на руководящих позициях и начинают вести себя уже не как медики, а как циничные управленцы, а иногда и как откровенные преступники», — пишет в своем Telegram-канале акушерка Джамиля Аккерман.
Если смотреть на систему в цифрах, картина не менее тревожная. В 2024 году в России, по данным Росстата, насчитывалось 47 708 акушерок. В абсолютных значениях меньше всего их в малонаселенных регионах — Ненецком и Чукотском округах, Еврейской автономной области, Магаданской области. Но если нормализовать данные и считать обеспеченность на 100 тысяч жителей, становится видно, что дело не только в «малых числах». Например, в Севастополе, Хакасии и Новгородской области акушерок на душу населения заметно меньше, чем в ряде северных и дальневосточных регионов с куда более суровыми условиями. Это означает, что даже при сопоставимом населении система в одних субъектах держится, а в других — хронически проседает. На этом фоне разговоры о выгорании выглядят не абстракцией: нагрузка распределена крайне неравномерно. С зарплатами ситуация не менее показательная. В официальной статистике средний медперсонал в 2024 году «в среднем» получал около 60 тысяч рублей, в вакансиях фигурируют цифры выше 80 тысяч и более, но эти суммы зависят от региона, графика, доплат и коэффициентов. В реальных же государственных вакансиях до сих пор встречаются вилки от 25-30 тысяч рублей.
На момент написания материала получить ответ на свой запрос от представителей Минздрава РФ и Росздравнадзора Daily Storm не удалось.
Вам ребенок нужен?
Светлана Камшилина долго подбирает слова и сразу говорит, что не знает, с чего начать. Ее история с медициной началась задолго до этой беременности. Повышенное давление сопровождало ее с молодости, но система каждый раз трактовала это по-своему. Когда речь шла об инвалидности — она считалась здоровой. Когда наступала беременность — ей говорили, что рожать нельзя.
Светлана родила пятерых детей. О четвертой дочери она говорит особенно тяжело. Именно в роддоме №4 города Тюмени, по ее словам, произошел переломный момент. Кесарево сечение сделали раньше срока — при давлении 140 на 90. Без ее согласия и подписанных документов.
Первые дни после родов она почти ничего не знала о состоянии ребенка. Через два дня к ней подошла детский врач и спросила: «Вам ребенок нужен?» Светлана вспоминает, что тогда не сразу поняла смысл вопроса — ответила: «Конечно нужен». После этого ей принесли список: лекарства, памперсы, питание. Ребенка не показывали. О диагнозах не говорили.
Два месяца девочку «доращивали». Потом отдали матери уже с тяжелыми диагнозами: ДЦП, слепота, эпилепсионный синдром и целый перечень сопутствующих осложнений. С первых дней лекарства приходилось покупать за свой счет. В оформлении инвалидности отказывали — все устно, без объяснений. «Над нами издевались как могли», — говорит Светлана. Тогда она впервые поняла: за жизнь дочери придется бороться одной.
Дальше были годы больниц, скорых и реанимаций. Их переводили из учреждения в учреждение. В поисках помощи они ездили в Томск — потому что дома этой помощи не было. Светлана вспоминает, как хваталась за любую возможность лечения, за любое обещание специалистов. Выбора не оставалось.
В одном из стационаров им предложили экспериментальное лечение. Пока были деньги — лечение продолжалось. Когда деньги закончились, их выписали.
В августе 2024 года Светлана осталась с дочерью вдвоем. С этого момента, по ее словам, начался настоящий ад. В лечении отказывали, препараты вынуждали покупать за свой счет. Участковый терапевт не приезжала по вызовам два с половиной месяца. Даже после осмотров других врачей лечение не назначалось.
Светлана писала президенту, губернатору Тюменской области, в департамент здравоохранения, в прокуратуру. Ответы либо не приходили вовсе, либо ничего не менялось.
2 сентября 2025 года к ним приехала паллиативная врач из 19-й областной больницы. Давление у девочки было 60 на 40, пульс — 116. Врач сказала, что состояние критическое, пообещала оформить протокол и передать информацию участковому терапевту для назначения жизненно необходимых препаратов. Дальше снова ничего не произошло.
Пять дней подряд Светлана звонила на горячие линии, пыталась вызвать врача. Заведующая амбулаторией утверждала, что врач приезжал, но матери якобы не было дома — при том, что Светлана по состоянию здоровья не выходила из квартиры и никогда не оставляла дочь одну. Ребенка-инвалида I группы, который не мог сидеть, ходить, есть самостоятельно и жил с постоянной угрозой эпилептических приступов.
4 декабря 2025 года ее дочь умерла. Светлана уверена: причиной стали не только диагнозы. Причиной стал отказ системы заниматься жизнью ее ребенка.
Не в первый раз
Таким образом, большинство описанных эпизодов укладываются не в зону «трудных условий работы» или «перегруза персонала», а в поле прямых нарушений действующего законодательства. Проблема заключается не только в нехватке кадров и ресурсов, но и в отсутствии эффективного контроля и ответственности за нарушение прав пациенток.
Истории женщин о насилии и унижении в роддомах возникают не случайно и не «вдруг». Они появляются на фоне вполне конкретных процессов. Государство все жестче говорит о необходимости рожать, сокращает доступ к абортам, апеллирует к демографии и традиционным ценностям. Но при этом система родовспоможения остается той же самой: перегруженной, недоукомплектованной, слабо контролируемой.
Важно понимать: это не первый раз, когда подобные сигналы выходят за пределы соцсетей. Ранее Следственный комитет уже реагировал на публикации женщин — в том числе в Калининградской области, где рассказы о гибели младенцев, травмах и грубых нарушениях стали поводом для процессуальной проверки. Проверка шла по поручению председателя СК, с контролем со стороны центрального аппарата. То есть проблема периодически признается, но каждый раз как будто заново.
]]>