«И пошел я искать праведных»: граждане, читайте Лескова!
Окончание статьи о творчестве Николая Лескова
Свою «Леди Макбет Мценского уезда» автор определил как очерк. Работая над этим произведением, стремился к максимальной документальности криминального репортажа. Но получилась все-таки повесть, и опубликована она была на страницах журнала братьев Достоевских «Эпоха».
Две Катерины русской классики
К шекспировской драме в антураже родных осин литераторы того времени обращались многократно. Например, из-под пера Тургенева вышли «Гамлет Щигровского уезда» и «Степной король Лир». Лесков, пожалуй, был посвободнее от расхожих литературных ассоциаций и присущей великому британцу фабулой себя не связывал.Жуткий рассказ — о страсти купчихи к приказчику, цепочке чудовищных убийств, судебном возмездии (отправке злодеев на каторгу), последующей измене любовника заглавной героине и, наконец, гибели обеих соперниц в водах великой русской реки — отражал крайне неспокойную, до предела взвинченную, взвихренную эпоху Великих реформ. В литературе напряженно искали (и, конечно же, «находили») актуальную на тот момент идеологию. Лесковскую Макбет, Катерину Измайлову, сравнивали с ее тезкой из «Грозы»: дескать, обеих погубила «пошлая среда», обе-де хотели вырваться из «темного царства» тоскливой повседневности.
О героине Лескова говорили не так, как о Катерине Островского, новое клише звучало несколько иначе: «Она не луч солнца, падающий в темноту, а молния, порожденная самим мраком и лишь ярче подчеркивающая непроглядную темень купеческого быта».
Все это, надо полагать, звучало для Лескова как совершеннейший вздор. Будучи великим художником, он рисовал картины жизни с натуры, показывал страсти людей такими, какими их наделило наше дуалистическое (добро-зло, Бог-диавол) мироздание. Через строки писателя явственно прорывается личная затаенная боль...
Трудности прочтения
Читая Лескова, иногда трудно понять, о святых он писал или о вертопрахах, восхищался ли своими героями, или ерничал на их счет. Однажды Николай Семенович саркастически произнес: «В России легче найти святого, чем честного человека». А потом провозгласил: «И пошел я искать праведных». Он находил их среди врачей, священников, инженеров, военных, даже чиновников... Его очарованный странник, «обещанный Богу» человек, сумел-таки победить в неравной схватке с дьявольскими соблазнами...В лесковских описаниях даже самых положительных героев почти всегда присутствует ирония, этакая тонкая, едва заметная язвительность. Искусство беззлобно посмеиваться над честными, добрыми, самоотверженно несущими свой крест людьми — признак огромного, абсолютно зрелого литературного мастерства: от легкого «закадрового» подтрунивания автора его герои становятся живее, реалистичнее. К примеру, «мятежный протопоп» из романа «Соборяне» Савелий Туберозов демонстрирует нам одновременно и силу, и слабость в борьбе искушениями, однако в конце концов приходит к основополагающей, ключевой для Лескова мысли: жизнь «без идеала, без веры, без почтения к деяниям предков великих… сгубит Россию».
В 1881 году после нескольких капитальных повествований он пополнил свой цикл о праведниках небольшой повестью, а по авторскому жанровому определению — «Сказом о тульском косом Левше и о стальной блохе». В среде русских оружейников издавна существовала присказка о том, «как англичане из стали блоху делали, а наши туляки ее подковали, да им назад отослали». Лескову о том рассказал начальник Сестрорецкого оружейного завода Николай Болонин. Писатель сразу же понял: из этого «замеса» должна вызреть очень хорошая книга.
Репродукция эскиза декораций к «Блохе» работы Бориса Кустодиева. Фото: РИА Новости
В русской литературе «Левша» — чудесная шкатулка с секретом. Рассматривать ее, разгадывать, вдумчиво, кропотливо раскрывать — удовольствие особенное. К моменту написания «Сказа» со времен Крымской войны прошло уже четверть века, а она все еще оставалась национальной трагедией. К этой теме Николай Лесков обратился с присущей ему горькой иронией. В его легенде история показана словно через несколько зеркальных отражений.
Автор восстанавливал фольклорную память о тех событиях, к примеру, рассказывал о том, что «государь Николай Павлович в своих русских людях был очень уверенный и никакому иностранцу уступать не любил». А Матвей Платов у Лескова остается невредим спустя много лет после смерти реального атамана — как символ непобедимого русского воинства.
Иллюстрация Аркадия Тюрина к повести «Левша». Фото: РИА Новости
Не получивший заслуженного признания в родной стране великий мастер Левша в предсмертной горячке повторяет: «Скажите государю, что у англичан ружья кирпичом не чистят: пусть бы и у нас не чистили, а то, храни Бог войны, они стрелять не годятся». Сокровенный патриотизм русского человека, не избалованного почестями, но привычного к подвигам, правдивей и трагичней Лескова никто, наверное, прежде него не показывал.
Ждавшие прямолинейных политических оценок критики «Левшу» не поняли. Автора обвиняли в шовинизме, русофильском зазнайстве, горделивом желании показать, как «русский человек затыкает за пояс иностранца» и в то же время — в принижении национального характера, ядовитом изображении нашенского пьянства-головотяпства. Как бы там ни было, сказ про тульского оружейника оказался глубокой, трагичной, но светлой и вечно актуальной метафорой русской судьбы. Такого Левшу, как ни горька его планида, победить невозможно.
«ПРО Т. Н. «ХЕЙТЕРОВ». Т. Е. ПРО НЫНЕШНИХ СЕТЕВЫХ ЛЖЕЦОВ
— ...напраслина-то ведь может быть и опровергнута.
— Один-то раз, конечно, можно, пожалуй, и опровергнуть, а если на вас по всем правилам осады разом целые батальоны, целые полки на вас двинут, ящик Пандоры со всякими скверностями на вас опрокинут, — так от всех уж и не отлаешься. Макиавелли недаром говорил: лги, лги и лги, — что-нибудь прилипнет и останется.
— Но зато, — говорю, — в таких занятиях сам портишься.
— Небольшая в том и потеря; уголь сажею не может замараться.
— Уважение всех честных людей этим теряется.
— Очень оно им нужно!
ПРО ПОЭЗИЮ ТАРАСА ШЕВЧЕНКО
— Вы Шевченку покойного не знали?
Я отвечал, что не знал.
— А ко мне его один полицеймейстер привозил. Расхвалил, каналья, что будто «стихи, говорит, отличные на начальство знает». Ну, мол, пожалуй, привезите: и точно недурно, даже, можно сказать, очень недурно: «Сон», «Кавказ» и «К памятнику», но больше всего поляков терпеть не мог. Ух, батюшка мой, как он их, бездельников, ненавидел! То есть это просто черт знает что такое! «Гайдамаки» читает и кричит: «Будем, будем резать тату!» Я уж и окна велел позатворять… против поляков это, знаете, не безопасно, — и после целую неделю лопатой голос из комнаты выгребали — столько он накричал.
ПРО ТО, КАК НАЧИНАЛСЯ «РАДИКАЛЬНЫЙ ФЕМИНИЗМ» И ПРОЧАЯ ГЕНДЕРНАЯ БЕСОВЩИНА
— Да! вспомнил: ей надо знать, открыто или нет средство, чтобы детей в реторте приготовлять?
— Это, — говорю, — что за глупость?
— Писано, — говорит она, — будто было про это, а ей непременно это нужно: она дошла по книжке Пельтана, что женщины сами виноваты в своем уничижении, потому что сами рождают своих угнетателей. Она хочет, чтобы дети в ретортах приготовлялись, какого нужно пола или совсем бесполые. Я обещал ей, что ты насчет этих реторт пошныряешь по литературе и скажешь ей, где про это писалось и как это делать.
ПРО ТО, КАК ЛЕЧАТСЯ И УМИРАЮТ РУССКИЕ МУЖИКИ (МОНОЛОГ ЛЕКАРЯ)
— Мужик не вы, он не пойдет к лекарю, пока ему только кажется, что он нездоров... мужик человек степенный и солидный, он рассказами про свои болезни докучать не любит, и от лекаря прячется, и со смоком дожидается, пока смерть придет, а тогда уж любит, чтоб ему не мешали умирать, и даже готов за это деньги платить.
«Ну, — думаю себе, — это ты, любезный друг, врешь; я вовсе не так глуп, чтобы тебе поверить», и говорю ему:
— Извините меня, но я никогда еще не слыхал, чтобы какой-нибудь человек платил врачу деньги за то, чтоб ему поскорее умереть.
— Мало ли, — отвечает, — чего вы не слыхали. Я много раз это видел в военных больницах, особенно в Петербурге; казаки из староверов ах как спокойно это совершают! С большою-с, с большою серьезностью... скорее семь раз умрет, чем позволит себе клистир сделать, да-с.
ПРО БУДУЩУЮ ВОЙНУ С НЕМЦЕМ (МОНОЛОГ ГЕНЕРАЛА) И РОССИЙСКИХ ДИПЛОМАТОВ
— Пусть себе они и умны и учены, а мы все-таки их поколотим.
— Да каким же образом?
— Да таким образом, что они там своими умами да званиями разочтут, а мы им такую глупость удерем, что они только рты разинут. Где по-их, по-ученому, нам бы надо быть, там нас никого не будет, а где нас не потребуется, там мы все и явимся, и поколотим, и опять в Берлин своего губернатора посадим. Как только дипломатия отойдет в сторону, так мы сейчас и поколотим. А то дипломаты! Сидят и смотрятся, как нарциссы, в свою чернильницу, а боевые генералы плесенью обрастают».
Читайте и почитайте Лескова! У него таких размышлений про «XXI век» припасено для нас превеликое множество.
Острые боли в сердце превратили старость писателя в хождение по мукам. Но он успел дописать «Заячий ремиз» — трагикомическую историю, в строках которой читаются страхи, тревоги, грустные экзистенциальные размышления автора. Его последний герой, провинциальный обыватель Оноприй Перегуд так боится жизни, что прячется от нее за толстыми стенами желтого дома с решетками на окнах. Сосредоточенно вяжет шерстяные чулки для собратьев-умалишенных и почти счастлив этим. Желание отстраниться от суеты, не растворяться в жизни, все больше напоминающей бессмысленную, вороватую куплю-продажу, Николаю Семеновичу на закате дней было свойственно, как никогда прежде. Проводив своего Перегуда в мир иной, он умер от приступа астмы 5 марта 1893 года.
По-настоящему его прочитали только в первой половине ХХ века, когда поэт Игорь Северянин воскликнул: «Достоевскому равный, он — прозеванный гений», а Максим Горький произнес слова, которые поначалу воспринимались как некий парадокс:
«Как художник слова Н. С. Лесков вполне достоин встать рядом с такими творцами литературы русской, каковы Л. Толстой, Гоголь, Тургенев, Гончаров».
Сегодня для поклонников творчества Николая Лескова эти оценки — банальная истина. Без его праведников и грешников, циников-скептиков и благородных «испанцев», редкостных умников и непроходимых дураков, без его бесподобно реалистичной, удивительно образной, порой «вывернутой наизнанку» речи мы, любители русской литературы, верно, осиротели бы...
Ждавшие прямолинейных политических оценок критики «Левшу» не поняли. Автора обвиняли в шовинизме, русофильском зазнайстве, горделивом желании показать, как «русский человек затыкает за пояс иностранца» и в то же время — в принижении национального характера, ядовитом изображении нашенского пьянства-головотяпства. Как бы там ни было, сказ про тульского оружейника оказался глубокой, трагичной, но светлой и вечно актуальной метафорой русской судьбы. Такого Левшу, как ни горька его планида, победить невозможно.
Кстати об актуальности
Прочитавший года три тому назад повесть Лескова «Смех и горе» (1870) Захар Прилепин поделился с читателями своего блога следующими цитатами:«ПРО Т. Н. «ХЕЙТЕРОВ». Т. Е. ПРО НЫНЕШНИХ СЕТЕВЫХ ЛЖЕЦОВ
— ...напраслина-то ведь может быть и опровергнута.
— Один-то раз, конечно, можно, пожалуй, и опровергнуть, а если на вас по всем правилам осады разом целые батальоны, целые полки на вас двинут, ящик Пандоры со всякими скверностями на вас опрокинут, — так от всех уж и не отлаешься. Макиавелли недаром говорил: лги, лги и лги, — что-нибудь прилипнет и останется.
— Но зато, — говорю, — в таких занятиях сам портишься.
— Небольшая в том и потеря; уголь сажею не может замараться.
— Уважение всех честных людей этим теряется.
— Очень оно им нужно!
ПРО ПОЭЗИЮ ТАРАСА ШЕВЧЕНКО
— Вы Шевченку покойного не знали?
Я отвечал, что не знал.
— А ко мне его один полицеймейстер привозил. Расхвалил, каналья, что будто «стихи, говорит, отличные на начальство знает». Ну, мол, пожалуй, привезите: и точно недурно, даже, можно сказать, очень недурно: «Сон», «Кавказ» и «К памятнику», но больше всего поляков терпеть не мог. Ух, батюшка мой, как он их, бездельников, ненавидел! То есть это просто черт знает что такое! «Гайдамаки» читает и кричит: «Будем, будем резать тату!» Я уж и окна велел позатворять… против поляков это, знаете, не безопасно, — и после целую неделю лопатой голос из комнаты выгребали — столько он накричал.
ПРО ТО, КАК НАЧИНАЛСЯ «РАДИКАЛЬНЫЙ ФЕМИНИЗМ» И ПРОЧАЯ ГЕНДЕРНАЯ БЕСОВЩИНА
— Да! вспомнил: ей надо знать, открыто или нет средство, чтобы детей в реторте приготовлять?
— Это, — говорю, — что за глупость?
— Писано, — говорит она, — будто было про это, а ей непременно это нужно: она дошла по книжке Пельтана, что женщины сами виноваты в своем уничижении, потому что сами рождают своих угнетателей. Она хочет, чтобы дети в ретортах приготовлялись, какого нужно пола или совсем бесполые. Я обещал ей, что ты насчет этих реторт пошныряешь по литературе и скажешь ей, где про это писалось и как это делать.
ПРО ТО, КАК ЛЕЧАТСЯ И УМИРАЮТ РУССКИЕ МУЖИКИ (МОНОЛОГ ЛЕКАРЯ)
— Мужик не вы, он не пойдет к лекарю, пока ему только кажется, что он нездоров... мужик человек степенный и солидный, он рассказами про свои болезни докучать не любит, и от лекаря прячется, и со смоком дожидается, пока смерть придет, а тогда уж любит, чтоб ему не мешали умирать, и даже готов за это деньги платить.
«Ну, — думаю себе, — это ты, любезный друг, врешь; я вовсе не так глуп, чтобы тебе поверить», и говорю ему:
— Извините меня, но я никогда еще не слыхал, чтобы какой-нибудь человек платил врачу деньги за то, чтоб ему поскорее умереть.
— Мало ли, — отвечает, — чего вы не слыхали. Я много раз это видел в военных больницах, особенно в Петербурге; казаки из староверов ах как спокойно это совершают! С большою-с, с большою серьезностью... скорее семь раз умрет, чем позволит себе клистир сделать, да-с.
ПРО БУДУЩУЮ ВОЙНУ С НЕМЦЕМ (МОНОЛОГ ГЕНЕРАЛА) И РОССИЙСКИХ ДИПЛОМАТОВ
— Пусть себе они и умны и учены, а мы все-таки их поколотим.
— Да каким же образом?
— Да таким образом, что они там своими умами да званиями разочтут, а мы им такую глупость удерем, что они только рты разинут. Где по-их, по-ученому, нам бы надо быть, там нас никого не будет, а где нас не потребуется, там мы все и явимся, и поколотим, и опять в Берлин своего губернатора посадим. Как только дипломатия отойдет в сторону, так мы сейчас и поколотим. А то дипломаты! Сидят и смотрятся, как нарциссы, в свою чернильницу, а боевые генералы плесенью обрастают».
Читайте и почитайте Лескова! У него таких размышлений про «XXI век» припасено для нас превеликое множество.
Последний ремиз
Лев Толстой считал его «самым русским писателем». Даже их религиозные искания во многом пересекались: автор «Левши» тоже шел к «своему» христианству без оглядки на Святейший правительствующий синод. И все ж таки Николай Семенович умудрился рассориться и со Львом Николаевичем. Как говорится, не сдержался... В рассказе «Зимний день» так посмеялся над толстовцами, что графиня Софья Андреевна отказала ему от дома.Острые боли в сердце превратили старость писателя в хождение по мукам. Но он успел дописать «Заячий ремиз» — трагикомическую историю, в строках которой читаются страхи, тревоги, грустные экзистенциальные размышления автора. Его последний герой, провинциальный обыватель Оноприй Перегуд так боится жизни, что прячется от нее за толстыми стенами желтого дома с решетками на окнах. Сосредоточенно вяжет шерстяные чулки для собратьев-умалишенных и почти счастлив этим. Желание отстраниться от суеты, не растворяться в жизни, все больше напоминающей бессмысленную, вороватую куплю-продажу, Николаю Семеновичу на закате дней было свойственно, как никогда прежде. Проводив своего Перегуда в мир иной, он умер от приступа астмы 5 марта 1893 года.
По-настоящему его прочитали только в первой половине ХХ века, когда поэт Игорь Северянин воскликнул: «Достоевскому равный, он — прозеванный гений», а Максим Горький произнес слова, которые поначалу воспринимались как некий парадокс:
«Как художник слова Н. С. Лесков вполне достоин встать рядом с такими творцами литературы русской, каковы Л. Толстой, Гоголь, Тургенев, Гончаров».
Борис Кустодиев. «Левша». Фото: РИА Новости
Сегодня для поклонников творчества Николая Лескова эти оценки — банальная истина. Без его праведников и грешников, циников-скептиков и благородных «испанцев», редкостных умников и непроходимых дураков, без его бесподобно реалистичной, удивительно образной, порой «вывернутой наизнанку» речи мы, любители русской литературы, верно, осиротели бы...
Иллюстрация вверху: РИА Новости