Говорить языком сердца: как столичные театры поддерживали осажденный город и бойцов
5 мая 1942 года в филиале Большого театра в Москве давали оперу «Севильский цирюльник». Какая еще опера, спросит читатель, — только отогнали немца от столицы, столько сил положили… И вдруг «Фигаро здесь, Фигаро там»... Для кого все это? Но на спектакли ходили даже в тяжелое для столицы время. Война показала: без искусства, танцев, песен, что берут за душу или смешат до слез, тоже не было бы побед. Как работали и помогали столичные артисты в дни Московской битвы — читайте в нашем материале.
Конец октября, немец рвется к Москве. Оккупирован Можайск, взят Малоярославец. Столица на осадном положении. Тревога — снова гул самолетов. Дрожат стекла, вдалеке слышны выстрелы… Недвижно вытянулась очередь за хлебом. На ладонях цифры, выведенные химическим карандашом: 320, 4600... Места в других очередях. Серое небо, на душе серо… И вдруг музыка — «На прекрасном голубом Дунае». На сцене Музыкального театра Станиславского и Немировича-Данченко премьера балета «Штраусиана». Как свежий ветер, сладкий сон, которого так не хватает в часы тревоги… Чтобы хоть на пару часов зритель (а в зале в основном военные) смог забыть о бушующей действительности, посмеяться перед тяжелым испытанием.
«Было сумрачно, холодно, темно, мимо театра шли бесконечные войска, — вспоминал тот день Владимир Бурмейстер, руководивший труппой театра. — Успех балета был ошеломляющий».
А ведь многие театры уже эвакуированы: Большой театр — в Куйбышев (Самара), Малый — в Челябинск, Театр Вахтангова — в Омск. Созданный в августе Музыкальный театр имени Станиславского и Немировича-Данченко должен был отправиться в Ашхабад, но в полном составе отказывается покидать город. И выпускает премьеру за премьерой: сначала оперетту «Корневильские колокола», а затем легкую, задорную «Штраусиану».
19 ноября открывается филиал Большого театра в здании на Большой Дмитровке (сейчас там — Московский театр оперетты). Алексей Рыбин, военный комендант Правительственной охраны Большого театра, в своих записках в 1990-х годах отмечал:
«В театре Жуков говорил: «Каждый красноармеец почувствует удвоенную силу, если узнает, что Москву не только не собираются сдавать, но, наоборот, открывают Большой театр. Для солдата это важно как воздух. Это окопная махорка из любимого кисета».
К началу ноября в столице работает восемь театров, в том числе 1-й Госцирк, Мюзик-холл. В декабре открываются Драматический театр имени Ленсовета и Театр эстрады и миниатюр — из числа артистов других театров, что остались в городе.
— Желание увидеть любимого артиста на сцене было больше страха. Спектакли часто начинались днем, часов в 12-14. Как шутили наши летчики, в эти часы «немцы обедают», — рассказывает «Вечерней Москве» начальник отдела «История Москвы» Музея Москвы Ирина Карпачева. — Сергей Лемешев вспоминал, как сигналы воздушных тревог не давали ему допеть коронную арию Ленского. Трижды Онегин и Ленский брались за пистолеты… Зрители отказывались покидать зал, негодовали: достать билеты на любимого артиста тяжело, а тут какие-то фрицы мешают... И артист уговаривал зрителей спуститься в метро...
Что мы, дезертиры, что ли?
В октябре вводится обязательное всеобщее военное обучение (Всеобуч), но в театрах еще с первых дней войны взялись за боевую подготовку. Алексей Рыбин вспоминал: «Сцена ГАБТа превратилась в учебный плац строевой подготовки. На ней с винтовкой на плече я видел И. Козловского, И. Бурлака, М. Михайлова, С. Лемешева, который к тому же имел при себе противогаз…».
Именитые и заслуженные, они бежали тушить «зажигалки» на крышах, дежурили во время налетов у слуховых окон — высматривали шпионов-сигнальщиков…
«Что только не делали комсомолки Москвы! Мы дежурили ночью у метро, где укрывались москвичи от налетов авиации, мыли там полы, ухаживали за ребятишками и пожилыми людьми», — вспоминала знаменитая прима-балерина Ольга Лепешинская. До сих пор в голове не укладывается — откуда в этих хрупких женщинах было столько сил. Вспоминая осень 1941-го, балерина Елена Васильева рассказывала, что с питанием было плохо, «и были дни, когда голова кружилась от голода».
12 октября 1941 года вышло постановление о строительстве третьей линии обороны Москвы.
«Приезжаем с А. С. Щербаковым на постройку укреплений в районе Ленино, — вспоминал председатель исполкома Моссовета Василий Пронин. На улице зябко, хмуро, накрапывает мелкий дождь. Подходим к противотанковому рву. На его дне в непролазной грязи видим с полсотни мокрых фигур. Скользим вниз и спрашиваем, из какой они организации. Отвечают: артисты и работники Большого и других московских театров. Усталые мокрые лица. У всех один вопрос: что на фронте? Просят помочь хорошими лопатами и дровами для сушки одежды. Предлагаем: не прислать ли сюда взамен театральных работников какой-нибудь другой коллектив? Обиделись: «Что мы, дезертиры, что ли? На фронте-то еще тяжелее. Все перетерпим, все выдержим, лишь бы отстояли наши Москву...».
Рубиновый залп по фашизму
Театры брали шефство над воинскими частями, госпиталями — выступали с программой и помогали раненым бойцам писать письма. «Бывали случаи, когда раненые имели только по одной руке и аплодировали нам, ударяя друг друга в ладоши», — вспоминала одно из выступлений в госпитале солистка балета Большого театра Евгения Фарманянц. Каждый день они работали над репертуаром, параллельно помогая фронту — вязали варежки, шили шинели, плели маскировочные сети.
«Пошивочная мастерская театра с привлечением надомниц выполнила и сдала 30 ноября 1941 года заказ на пошив вещевых мешков для РККА в количестве 4500 штук, в работе участвуют 40 человек. Сейчас принят заказ на 3-камерные сумки для противотанковых бутылок», — гласит протокол партсобрания МАМТ от 3 декабря 1941 года. — «Сданы т. Кирьянову 3 полушубка для батальона Свердловского района».
В том же протоколе пометка: собрано 3720 рублей и на них отправлено 100 посылок бойцам Свердловского батальона.
Хотя бюджеты были урезаны, а некоторые театры переведены на самоокупаемость, артисты отдавали для фронта свои кровные и нередко — фамильные ценности. Однажды Алексей Рыбин стал свидетелем необычной картины: «На столе дирекции театра образовалась гора из золота, бриллиантов и серебра. Это для фонда обороны принесли А. Нежданова, В. Барсова, Е. Степанова, Н. Голованов, М. Рейзен».
— Елене Николаевне Гоголевой, легендарной актрисе Малого театра, когда-то подарили невероятной красоты рубиновые серьги. К ним она с трудом подобрала редкой красоты браслет, — говорит Ирина Карпачева. — Елена Николаевна рассказывала, что все эти украшения она отдала на нужды фронта. Она это называла «рубиновым залпом по фашизму».
Пресекли «Бабий бунт», поймали «Моль»
Казалось, что работа театров осенью 1941-го — как чудо, будто увидеть бабочку в мороз. К концу года стало понятно: на спектакли ходят военные, оказавшиеся в городе на день, раненые, врачи, военкоры, рабочие заводов. Это серьезный инструмент влияния и поддержки… который нужно «настроить» — абы какая пьеска не пройдет.
Так, в докладной записке начальника Управления по контролю за зрелищами и репертуаром Мосгорисполкома (Мосгоррепертком) Павла Гридасова заместителю председателя исполкома Моссовета Марфе Смирновой от 11 ноября 1941 года говорится, что репертуар театров и цирков явно неудовлетворителен. Особенно достается цирку и Мюзик-холлу, где «вы не услышите ни одного слова о войне, о борьбе с фашизмом». А потому «всем театрам будут даваться разрешения работать только над оборонными и антифашистскими пьесами».
В 1943-м Павел Гридасов напишет новую записку — с оценкой репертуара за два предыдущих года. В 1941 году будут запрещены 14 спектаклей, среди которых «Бабий бунт» — «антивоенная пьеса, призывающая женщин к борьбе против войны», «Моль» — «с типичным мещанским и обывательским душком, показывающая, как бульварная женщина опутывает Героя Советского Союза».
«В результате энергичной чистки репертуара 1941 года удалось добиться, что по сравнению с 1941 года репертуар московских театров 1942 года стал просто неузнаваем», — отмечает Гридасов.
Из 74 спектаклей московских театров 25 — на оборонно-патриотическую тематику, 10 — это русская классика. И чем особенно гордится чиновник — в 1942 году спек так ли посмотрели 3,5 миллиона зрителей.
Впрочем, без критики все равно не обошлось: нет-нет да и пытаются пронести на сцену вместо патриотической темы стандартный любовный сюжет или уйти в пессимизм и даже мистику, в то время как ситуация требует духоподъемных постановок. К унылым и тоскливым Павел Гридасов относит оперы «Тоска», «Риголетто», «Дубровский», «Пиковая дама».
Сапоги лешего вместо валенок
Артисты погибали под бомбежками, попадали в окружение. Было страшно, горько, но как бросить, если выступлений ждут. Бойцы на фронте часто просили исполнить что-то легкое, веселое или лирическое, «довоенное».
— Просили артисток надевать красивые концертные платья, — рассказывает Ирина Карпачева. Оттого артисты очень трепетно относились к своим нарядам. — Клавдия Ивановна Шульженко вспоминала, как она ползла под пулями и переживала только об одном — «только бы не попали в чемодан с платьем…».
Как бывало: выступят — и бегом греться, кутаясь в полушубки… и театральный реквизит.
«В Москве начались сильные морозы, и, отправляя нас на фронт, дирекция театра постаралась обрядить нас соответствующим образом: в необыкновенной величины ярко-зеленого цвета валенки. Актеру оперы Леганцеву валенок не досталось, так ему их заменили сапогами лешего из оперы «Снегурочка». Это были какие-то немыслимые боты, сделанные из веревок со множеством бантиков и тряпок, которые при движении колыхались», — вспоминала балерина Елена Васильева.
Частичка родного дома
Московские артисты сформировали более 700 фронтовых бригад: выступали в лесах и полях, с грузовиков, на аэродромах и в товарных вагонах, в сараях, землянках, в полуразрушенных домах и даже монастырях. Еще в начале войны Государственный центральный театральный музей имени Бахрушина предложил фронтовым бригадам вести «Дневник фронтового театра или театральной бригады», куда артисты могли записывать свои впечатления, отзывы бойцов и записки. Было выдано 253 дневника, в фондах музея хранятся более 70.
«Когда я смотрел, как танцовщицы легко порхали по сцене, мне показалось, что это танцует наше счастье. Я — сапер, и обещаю сделать наш передний край местом смертельных танцев для врага», — писал один из бойцов.
«Недостатки актера, вынесенные на свет рампы, становятся особенно заметны. Недостатки, вынесенные на фронтовую сценическую площадку, кричат о себе так сильно, что их не заметить невозможно. Фронтовой зритель не допускает лжи, с ним надо говорить языком сердца», — запись из дневника фронтового театра «Искра».
Артисты рисковали наравне с бойцами, держали марку, не прерывая выступлений, даже когда рядом разрывались снаряды, когда от холода едва шевелились губы… Ведь каждое выступление — как весточка из мирной жизни, мостик между фронтом и домом. Вот лишь один эпизод из книги «Вахтанговский фронтовой театр» (2015), о котором вспоминают режиссер Александр Габович и директор фронтового филиала Исай Спектор.
«На одном из спектаклей пришел за кулисы офицер, стал говорить с нами, и мы видели, что он никак не может сдержать слезы. Мы спросили, что с ним. Причина оказалась несколько неожиданной. Выяснилось, что у нас в спектакле есть реплика о Красносельской улице и даже изображен на занавесе кусочек метро, а он живет как раз на Красносельской улице и с первого дня войны не видел родного города. Прошел человек через все опасности, а тут не выдержал. Мы ему рассказали все подробности про Москву, и он ушел от нас, как будто побывал дома…».
ВКЛАД В ПОБЕДУ
За годы войны сотрудники Большого театра сдали 364 литра крови, отдали более 3,3 миллиона рублей своих личных сбережений на постройку танков и самолетов (эскадрилья «Советский артист»), на подарки бойцам Красной армии и их семьям.
Театр «Ромэн» собрал деньги на строительство самолета-бомбардировщика «Ромэновец». Сотрудники Музыкального театра имени К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко внесли 500 тысяч рублей в Фонд обороны, передали двухнедельные оклады на производство танков.
Артисты Малого театра собрали 1 миллион рублей на постройку авиационной эскадрильи «Малый театр — фронту», состоящей из 12 самолетов.