Актриса воронежского драмтеатра Надежда Леонова – об исповедании, сценических «масках» и возвращении к себе
Актриса воронежского драмтеатра Надежда Леонова, исполняющая главные роли в спектаклях «Вишневый сад» и «Итальянский брак», которые с успехом идут на Кольцовской сцене, отпраздновала в середине октября бенефис. Заслуженная артистка России, кажется, с легкостью способна подобрать ключик к любой роли, но за занавесом – труд, конкуренция и борьба с самой собой. Надежда Леонова дала интервью «Горкому36».
На сцену – без маски
– Надежда Константиновна, актерская работа синонимична слову «отдавать» – в значении посвятить: себя зрителю, студентам. Чему, на ваш взгляд, созвучна ваша профессия?
– Согласна, что актерская профессия созвучна со словом «отдавать». Вот только что именно? Пока ты молодой, отдается энергия жизни, обаяние, потому что восприятие мира еще не замутнено негативными событиями. Отдается радость жизни. Но потом, когда ты проживаешь жизнь, события, как начинка, начинают тебя формировать. Я считаю, что наша профессия, безусловно, ремесло, и если это твое призвание, то ты приходишь к тому, чтобы отдавать, чем-то делиться. А на более высокой ступени я бы даже сказала не отдавать, а проповедовать и исповедоваться. Но не бездумно и болезненно, не включая собственное «я» – нет. Тут важно и дело знать, и свою позицию иметь. Непростая профессия.
– Исповедоваться – это все-таки что-то очень личное. А на сцене, несмотря на разрушающуюся «четвертую стену», а может, даже во многом благодаря этому процессу, спрятаться не получится. Тяжело каждый раз открываться?
– Это во многом зависит от человека. Не каждый готов. Есть люди – интроверты по жизни, и кто-то надевает маску, чтобы сыграть исповедание. А моя натура требует открытости, и я, возможно, на беду себе такая. Может быть, свою карьеру, жизнь, свою судьбу я этим омрачаю. Просто во мне живет это стремление к исповеданию. Мне не стыдно признаваться в том, что у меня здесь (в душе, показывает жестом – И.Л.). Мне это гораздо проще, чем надеть маску и притворяться, хотя в нашей профессии и такой вариант должен быть.
– Это похоже на душевный стриптиз.
– Наверное. Но, понимаете, я не имею права говорить со сцены о том, что у меня происходит внутри, своими словами. Я говорю слова автора, только наполняю их своим осознанным и пережитым чувством, наполняю собой чужую концепцию. Я же и в жизни такая же. Мне в быту легче быть прямолинейной, не искать масок. Когда я говорю себе, что нужно быть поумнее и похитрее, и пытаюсь этому следовать, у меня ничего не получается, мне только хуже от этого: я становлюсь неискренней и лживой. Меня это мучит.
Вообще я не коммуникабельный человек. Мы все приспосабливаемся к среде, в которой существуем. Раньше я очень-очень стеснительная была, до патологии. В школе, когда нужно было выходить к доске, я просила учительницу о том, чтобы рассказать ей стихотворение на ухо. В классе все начинали смеяться, меня это еще больше сковывало, а педагог говорила: «Ну, как же ты собираешься быть артисткой?» При этом я ходила в театральный кружок и чувствовала себя там комфортно, а в другой среде каменела. Каждому свое.
С «портфелем» монологов
– Вы с детства осознанно шли к актерству. Сейчас вы занимаетесь педагогической работой с ребятами, которые планируют поступление в театральные вузы. Помните себя в этом возрасте? В чем разница поколений?
– Смотрю на своих студентов и понимаю, что время сейчас другое, и это надо принять. Они не знают, что будут читать на вступительных. И мы стараемся вместе найти подходящий им материал, но это приводит к тому, что я начинаю навязывать. А не клеится, потому что им это не подходит, хотя есть ребята талантливые.
Я лет с 14 начала готовить для поступления Еврипида, больше десяти монологов точно знала наизусть. Конечно, я ничего не понимала. Абсолютно! Но какой-то внутренний смысл, высокий пафос меня так завораживал, что я учила, учила. Мне, видимо, нравилась какая-то атмосфера. Я поступала с большим «портфелем» монологов, но тогда и время было другое. Когда выхватывали что-то манящее, сразу учили. Я люблю Евтушенко, Цветаеву. «Гранатовый браслет» Куприна вообще сформировал во мне отношение к высокому чувству – любви.
– Материал для абитуриента – всегда отражение его личности?
– Обязательно. На первых этапах, пока ты не можешь воссоздавать чужие образы, существовать в предлагаемых обстоятельствах, да – нужно под себя материал подбирать. То, что будет близко и будет отражать тебя. Тут как раз нужно демонстрировать обаяние, данное Богом.
– В интервью вы часто говорите о родительском воспитании: «не лезь вперед», «будь скромной», «не ври», но в теме любовной полагаетесь на Куприна…
– Тема взаимоотношений мужчины и женщины – очень тонкая, она была тогда запретной в семьях. Не говорили даже о физиологических особенностях, все происходило как-то само собой. А вот установки «не ври», «не обманывай» так вдалбливались в сознание, что мы их воспринимали, словно закон, его нельзя было нарушить.
Детей нужно воспитывать страхом, как говорила Марина Цветаева. И не просто страшком, а священным ужасом, нужно было напугать. Когда Цветаева была с дочками в цирке, где падал клоун, естественно, все смеялись. И поэтесса сказала: «Нельзя смеяться, когда человеку больно». Я в юношестве об этом где-то прочитала, а такие моменты ставят на место внутри что-то. Наверное, зерна воспитания в меня хорошо попадали, поэтому я не люблю цирк, и мне не смешно, когда человек падает. Часто же мы сталкиваемся со смехом как с первой реакцией на падение. Ну, не смешно! Мне сразу болью откликается.
– Когда режиссер Никита Рак давал вам роль в спектакле «Как я стал» по пьесе Ярославы Пулинович, он разглядел в вас как раз клоунессу. Удивились?
– Нет. Было во мне это, жило с детства, я помню. Я гримасничала, кривлялась, умела рассмешить, но я все же изначально была трагедийной артисткой – на другой чаше Еврипид. И он просто стоял там, как гиря. Девочка же хочет быть героиней, дивой, а не клоунессой. А с годами это все только усложнилось.
Когда я играла спектакль «Лошадь в обмороке» в Самарском драматическом театре (годы работы в нем Надежды Леоновой –1997-2000 – прим. авт.), моя героиня в первом акте должна была быть смешной, а во втором – исполнять драму, и режиссер сказал: «Драму-то ты сыграешь, а вот за комедию я боюсь». Сыграли. И критики написали: «Актрисе комедийные моменты удаются лучше». Вот в тот момент я поняла, что играть драму мне действительно труднее. Вернее, от комедии я больше получаю удовольствия, потому что уже накопление жизненное произошло, всего через край. Восприятие мира у меня достаточно грустное, и оно меня уже задавило. Поэтому, когда я попадаю в комедийную стихию, я высвобождаюсь от тяжестей. Это связано с тем, что уже накопление жизненное произошло, всего через край, а когда я попадаю в комедийную стихию, я высвобождаюсь от тяжестей. Комедия – это высший пилотаж, я только теперь это понимаю. Рассмешить сложнее, чем заставить плакать. Ведь боль у любого зрителя отзовется своя, иногда можно даже не напрягаться, чтобы это вскрыть, достаточно лишь грамотно произнести текст. Тут зритель может сам за тебя доиграть.
Новая Раневская
– Многие годы вы были героиней, сейчас вас можно увидеть в характерных амплуа. Что ближе?
– И то, и то. Меня цепляет материал, если он интересен, если нам открывается новый взгляд на классические сюжеты. Например, в спектакле «Вишневый сад» Владимир Петров (режиссер, худрук театра драмы – И.Л.) открыл для меня новую Раневскую – не такую, какой мы привыкли ее видеть. Всегда Раневская взбалмошная, наивная, глупая – женщина сломанная совсем, потерявшая себя. Владимир Сергеевич повел меня по совершенно иному пути, за что я ему очень благодарна, потому что он вернул меня мне. Вернул к той, которая я на самом деле, к той «капсуле», которая заложена в меня природой.
Моя Раневская – это нечто кроткое, стеснительное, ранимое. Это я. Это в этом мире я сформировалась в боевитую девицу внешне. Когда я только пришла в театр, мой педагог Глеб Дроздов давал мне всех проституток, вплоть до жены Мао Цзэдуна – мировой проститутки. Я раздевалась с таким внутренним преодолением, но внешне это выглядело легко, потому что я научилась держать эту маску. И в жизни часто первым делом во мне видели именно это (имеется в виду «обложку» – И.Л.). Помню, в институте у списков поступивших стою я и мама со скромной, зажатой дочкой. Подходит к нам комендант общежития и спрашивает у них: «Чего вы тут плачете? Не поступили?» Поворачивается ко мне и продолжает: «Вот такие поступают». И я тогда уже поняла, что мне нести этот крест, внешне я буду транслировать именно такое восприятие.
Возвращаясь к роли Раневской, мне как никогда трудно было к ней подобраться, как никогда трудно душевно обнажиться, потому что «панцирь» уже оказался крепким. Да, получилось, роль оценили. Но никто не знает, что это я. А играть себя – самое непростое, что может преподнести профессия.
«Вишневый сад» для меня – особенный спектакль, я по-особенному тщательно к нему готовлюсь, каждый раз дома подбирая нужную, свою интонацию. А наработанных интонаций уже очень много. К слову, я против серийности на сцене. Роль нужно, как косточку, обсосать, чтобы она улеглась и зацементировалась внутри.
– Очень опасно оказаться заложником одной роли. Конечно, не бывает абсолютно одинаковых героев, но если их исполняет один актер, случаются пересечения. У вас подобного не бывает. Это дар, труд или опыт?
– Все вместе. И еще кое-что. В чем-то я плохо обучаемая, в школе я вообще не хотела учиться, и мне казалось, что мне это не дано. Но, видимо, у каждого есть предмет, который хочется учить. Я способна обучаться актерскому искусству, и каждый режиссер для меня – учитель. Я стараюсь у каждого учиться. Настоящим кладезем знаний для меня был, конечно, Анатолий Иванов.
Понимаете, для меня каждый выход на сцену гораздо волнительнее, чем для молодого артиста. Планка уже установлена, и я не могу упасть ниже. Это настоящее сумасшествие! Профессия проникает и в жизнь: я повторяю тексты, ищу интонации, молниеносно реагирую на все. Когда получаешь роль, что бы ты ни делал, ты – там. Профессия въедается в тебя. Мы неразделимы.
Ирина ЛАЗАРЕВА