Невероятное превращение скинхеда-мента в священника

В этой истории, кажется, сплелось всё, о чём самиздат «Батенька, да вы трансформер» пишет годами: несправедливость, расовые предрассудки, провинциальный угар, локальная мутная политика, наркотики, дедовщина в армии, бездомные, Оптина пустынь, зэки, насилие, напрасные надежды, алкоголизм. Главный герой — священник отец Вячеслав, в прошлом — скинхед, милиционер и дезертир, который прошёл через весь ад современной российской действительности.

Представьте, что судьба свела вместе непутёвого скинхеда и скромного благообразного священника. Скинхед успел побыть милиционером, дезертировал из армии, просадил кучу денег в игровые автоматы, имеет проблемы с алкоголем и условный срок за «тяжкие телесные». Священник окормляет приют для бывших осуждённых, собирает вещи и еду бездомным, бессребреник и подвижник, любимец прихожан. Как вы думаете, будет им о чём поговорить? Правильный ответ — да.

Особенно если это один и тот же человек.

Прежде чем стать отцом Вячеславом, Стас Андреев был скинхедом, и, по его словам, он никогда никого не бил по идейным соображениям. Если стенка на стенку — тогда, конечно, махался. Если нападали — отвечал. Но в национал-социалистической своей практике силовые методы никогда не допускал и другим категорически не советовал. Тяжкие телесные повреждения, за которые он получил условный срок, он причинил русскому человеку во время проводов друга Лёхи в армию.
Гулять решили до утра — прямо до отправки в военкомат. Ночью в парке поцапались с другой подвыпившей компанией: как это обычно бывает, кто-то кого-то задел плечом. Поговорили на повышенных тонах и разошлись. Но ненадолго: вторая компания быстро разобрала пару скамеек на дрыны и бросились на новобранца Лёху и его друзей. Пьяный Стас осоловело смотрел, как на него, словно в боевике, несётся парень с огромной деревяшкой, как замахивается. Бац — и в лоб. «Ого!» — подумал Стас. Второго удара решил не дожидаться: перехватил дрын, вывернул резко в сторону, вырвал из рук нападавшего и машинально ударил его сам, по голове. Обидчик растерянно осел в траву и притих. Резко протрезвевший Стас заподозрил, что это хитрый отвлекающий маневр: сейчас подойдёт поближе, а лежачий набросится. Но парень был без сознания.

— Ну, что тебе сказать, — сочувственно произнёс через несколько дней следак, глядя на понурого Стаса. — Потерпевший до сих пор в коме. Врачи говорят, всё может быть. Молись, чтобы он очухался. Молись, понял?

1.

Глава, в которой слишком позитивный батюшка рассказывает, почему нужно работать психоаналитиком и как правильно поднимать денег на решение своих проблем

Без пяти девять к сельскому храму святого великомученика Димитрия Солунского на большой скорости подъезжает «Лада Калина». Из неё довольно лихо выбирается едва не опоздавший на службу отец Вячеслав — рыжеватый и, как подобает настоящему батюшке, довольно большой. И какой-то прям очень весёлый, что не очень вяжется с традиционным образом священника. Постоянно улыбается, шутит и посмеивается, поминает всякие анекдоты и присказки, сопутствующие теме разговора. Про таких говорят — «на позитиве».

Батюшка спешит на молебен. Там его уже ждут девять женщин и один мужчина слегка растерянного вида, все — пенсионного возраста. Среди этих традиционно скорбно-строго-испуганно-почтительных лиц весёлый отец Вячеслав смотрится чужеродно. Он становится серьёзен только во время молебна.

— А молодёжь к вам чего не ходит? — спрашиваю после службы.

— Так нету молодёжи-то, — сокрушается отец Вячеслав, не забывая, впрочем, улыбаться. — Разъехалась вся. Чего ей тут делать?

Тут — это в селе с красивым и свистящим названием Сосновый Солонец, Ставропольский район, Самарская область. Село как село: улица Советская, школа, больница, сельпо «Малахит», детсад «Лесная сказка». Делать тут работоспособному населению действительно нечего: большую птицефабрику, что по соседству, закрыли, цементный завод — тоже. Люди ездят на заработки в Жигулёвск и Тольятти — и подальше, в Самару.

Бабушки после молебна осаждают священника и начинают грузить его сплошной бытовухой. Одна на невестку жалуется, другая про погоду рассуждает. Ещё одна старушка начала было свой сон пересказывать, но осеклась: то ли передумала, то ли забыла.

— Вас тут не только как батюшку, но и как психоаналитика используют, — говорю.

— Так это здорово! Пусть психоаналитик, не страшно. Они же зачем в церковь приходят? Пообщаться прежде всего! Потому что им скучно. Одиночество, дефицит общения. Дети погрязли в суете: работы-подработки, кредиты, ипотека. А старикам нужно выговориться. Знаете, раньше я всё старался в разговорах с ними цитировать Евангелие, святых отцов. А потом понял, вернее, почувствовал: когда их приобнимешь, благословишь, в темечко поцелуешь — они становятся счастливее. Вот что им нужно.

— Это, конечно, хорошо, но вы уверены, что в этом функция священника?

— Уверен! Я даже больше скажу. У нас революция произошла во многом потому, что духовенство и Церковь отдалились от народа, стали чужими ему. Священники превратились в сословие. Не было проповедей, не было миссионерства… ой, нет, что я говорю… были, конечно, и пастыри были великие! Но катастрофически мало. Потому-то народ впоследствии уничтожал храмы и расстреливал батюшек.

— А сейчас вы ничего такого сословного не наблюдаете?

— Наблюдаю, наблюдаю… Государство сейчас в какой-то степени поглощает Церковь, и это может стать опасным. Но ничего, Господь управит.

Прямо у храма между двумя деревьями натянута крепкая верёвка, на которой болтаются три распиленных в разную длину газовых баллона. Это самодельная «колокольня». Сам батюшка не «звонит» в баллоны — этим занимается в выходные десятилетний паренёк Кирилл. Полноценной звонницы нет, да и храм святого великомученика Димитрия Солунского появился не так давно, семь лет назад. Церковь в селе когда-то была, но располагалась в другом месте.


В нынешнем храме отец Вячеслав с самого начала.

— Я когда вспоминаю первые две зимы, у меня внутри всё начинает сжиматься от холода, — батюшка поёживается. — Отопления тогда не было. В храме вооот такооой слой инея! В самые холода температура минус 15. В службы бабушки около подсвечника стояли — руки грели. Я так примерзал, что ужас неописуемый. Потом пушки воздушные у нас стояли. Электрические. Мне зимой счета приходили — я падал просто. 60 тысяч, 70 тысяч. А электрик говорил: «Отец, плати давай, а то отключу». И отключал, было дело. В темноте службы проводил. Ну, а затем помог один предприниматель, один из соучредителей Грушинского фестиваля. Он купил котёл, сделал нормальную крышу. И мы потихоньку отогрелись. Нормальное отопление появилось два года назад.

— Считается, что настоятель прихода должен быть хорошим фандрайзером. Как у вас с этим?

— Я тоже какое-то время так думал, — вздыхает отец Вячеслав. — Всё время в нервяке пребывал: где взять деньги? у кого попросить? как выйти на бизнесменов? Потом понял: ошибка это.

— Ошибка?

— Очень много сил на это тратится. Лучше их на что-то другое направить. И потом надо честно сказать: мы бизнесменам уже порядком надоели. Нас много, их мало. Я уже чувствую несколько агрессивное с их стороны отношение. Один на мою просьбу сказал: «Знаешь, у вас там патриарх на яхте катается, а владыки на джипах. Вот у них и позаимствуй». И в какой-то момент я практически перестал просить. Молиться надо. Мне часто приходила помощь после молитв. Неожиданно, сама, и откуда не ждёшь. Один раз была тяжёлая ситуация, храм был весь в долгах, а оказалось, что у одной прихожанки богатый зять. Она ему рассказала про мои проблемы. И он дал мне нужную сумму, чтобы погасить долги.

— А предприниматели, которые вам раньше помогали, тот же грушинец? Перестали?

— Да они сами на нуле сейчас, если не в минусе. У кого-то отняли бизнес, кто-то разорился. Экономическая ситуация очень плохая сейчас. Люди рады бы помочь церкви, но нет возможности, сами на грани выживания. Смотрите, у нас фундамент вырыт — это мы хотели трапезную сделать, библиотеку и гостиницу открыть. В смысле, не гостиницу, а странноприимный дом, чтобы люди, которым в данную минуту плохо, могли там остановиться и пожить. Но сейчас совсем не до этого. Кризис.


Батюшка умолкает, а потом как будто спохватывается и продолжает с улыбкой:

— Ничего! Господь управит. Бывает и хуже. Главное, дети здоровы.

Прихожане разошлись. Отец Вячеслав запирает церковь и прикидывает планы на день. Сейчас надо будет заскочить в сельскую пекарню и взять там хлеб. Потом в магазин за крупами и сигаретами. Отвезти всё это в адаптационный центр в Жигулёвске, где обитают недавно освободившиеся из тюрем и колоний граждане. Потом нужно поехать в торговый центр — там есть церковная лавка, в которую сердобольные горожане тащат штаны, свитера, куртки и ботинки для бездомных. Отправиться в Тольятти и вручить нуждающимся снедь и одежду. А после этого нужно вернуться в Жигулёвск и зайти в мэрию по одному довольно непростому делу.

2.

Глава, в которой будущего священника бьют, он становится скинхедом, затем милиционером и пробует уехать воевать в Чечню, но ничего не получается

Путь от Стаса Андреева до отца Вячеслава был не просто причудлив и не просто извилист — траектория образовывала весьма сложные узлы и пересекала все возможные пространства. Взад-вперёд, вправо-влево, вверх-вниз, вниз-вверх. Не обошлось без иронии. Вмешательство Бога, создателя, творца, судьбы, обстоятельств, фатума — кому как удобнее думать — будто решили провести человека через всевозможные испытания и искушения, чтобы не дать ему в результате пойти не туда.

О детстве батюшка вспоминает без особых сантиментов. Родился в Жигулёвске — городе с криминальными традициями и устоями, который в 1990–2000-х местные жители с гордостью называли лидером в России по количеству воров в законе на душу населения — трое на 50 тысяч. Папа работал водителем, мама на птицефабрике. Первые три класса отучился в ханты-мансийском посёлке Андра — родители подрабатывали на северах, потом вернулись. В школе новичка не приняли. Насмешки, унижения, драки, из которых более половины — настоящие расправы. Именно тогда Стас впервые научился давать отпор. Но «своим» ни для кого так и не стал. И не стремился особо: ни одного друга и товарища за несколько лет в школе. После девятого класса Стас ушёл учиться на электросварщика, а потом поступил на юрфак в Тольяттинский политехнический колледж — и везде у него появилось множество друзей и приятелей.

Именно в это время Стас Андреев с новыми товарищами увлеклись националистическими идеями. Мысли, что во многом происходящем в стране виноваты инородцы и иноверцы, его посещали и раньше, а тут он встретил убеждённых соратников. Дело было в конце девяностых — в России в те времена на национал-социалистические идеи возникло что-то вроде моды, СМИ то и дело рассказывали об очередных подвигах бритоголовых. Когда Андрееву исполнилось восемнадцать, он немедленно вступил в партию РНЕ (Русское национальное единство), куда давно стремился. Но там ему не понравилось: патриоты на поверку оказались жалким сборищем демагогов и параноиков, все мысли которых крутились вокруг делёжки постов в тольяттинском филиале партии.

Гораздо большее впечатление производила скинхедская группировка New City, к которой Стас со своими товарищами в итоге и прибились. Там было немало детей высокопоставленных местных силовиков: знаменитого тольяттинского следователя, прокурора района, командира ОМОНа. Это обеспечивало скинам некоторую безопасность. Но надо сказать, что и отмазывать их родителям практически не приходилось: в активе компании не было громких нападений, избиений, погромов. Чаще — драки с рэперами, чтение и обсуждение правильной литературы плюс репетиции их собственной рок-группы White Storm, для которой Стас писал тексты («И сердца наши скорбью отныне полны, потому что в опасности белая раса»).

А потом Стас и сам стал ментом, устроился по знакомству. Колледж он к тому времени бросил — учёба до смерти надоела. Работал во вневедомственной охране, люто пил, как и почти все его коллеги. Ультраправоты своей не скрывал и даже получил кликуху «Немец». Потом понял, что столько пить больше не может, и уволился.

И тут подоспела срочная служба. Стас, сообразно убеждениям, решил отправиться в Чечню. Написал заявление, заручился поддержкой военкома. Родителям, понятное дело, ничего не сказал. Поделился только с другом Серёгой, взяв с него слово, что тот не проболтается родителям Стаса. У Серёги округлились глаза, замедлилась речь, и вообще он почему-то, услышав новость, довольно скоро ушёл. На следующий день комиссар срочно вызвал Стаса к себе. У кабинета новобранец увидел своих родителей и сразу всё понял.

— Серёга, гад, ты же слово дал!

— А я его сдержал. Я твоим родителям ничего не сказал.

Формально — да, не подкопаешься. Серёга рассказал своим родителям, а те тут же связались с родителями Стаса. В общем, обломилась Чечня. И попал Стас в моторизованный полк части внутренних войск МВД. Он догадывался, что встретит немало тех, кого так ненавидел на «гражданке», но что их окажется так много, не ожидал.

«Боже, куда я попал?» — тоскливо думал Стас.

3.

Глава, в которой мы знакомимся с бывшими зэками, отсидевшими по паре десятков лет и теперь пытающимися жить новую жизнь, и при чём здесь Sepultura

Мы на пару минут заскакиваем в пекарню, где для батюшки оставили несколько буханок. Отец Вячеслав бережно несёт деревянный поддон, с удовольствием втягивая ноздрями запах свежевыпеченного хлеба, кладёт его в багажник. Перед тем как уехать, интересуется:

— Как Володька? Работает?

— Работает, работает, — отвечают пекарши.

— Всё в порядке? Точно?

— Всё отлично, — заверяют женщины.

Володька — недавно освободившийся зэк. Ну как недавно — вообще-то уже почти два года назад, но отец Вячеслав каждый раз в пекарне спрашивает про него. Волнуется. Несколько сроков у Володьки было, и все по «два-два-восемь» — наркотики. И Инка, жена его, тоже наркоманкой была, 16 лет стажа, но завязала. А пока Володька сидел, Инка родила, от другого. Сняли ей дом в селе, жила на попечении прихода. Потом как-то зашла к батюшке.

— Володька освобождается. Чо делать-то?

— Про ребёнка знает?

— Да.

— А что говорит? Как жить собирается?

— Говорит, нормально жить хочет. Со мной.

— Пусть приезжает, я поговорю с ним.

Володе батюшка сказал: «Всё в твоих руках. Хочешь нормально жить — живи. Не хочешь — не будем и начинать». Володя ответил: «Хочу». Был послушником в храме, потом грузчиком в пекарне, а недавно пекарем стал. А сейчас Инка ждёт второго ребёнка, уже от мужа.

Всё это отец Вячеслав рассказывает по дороге к другим недавно освободившимся заключённым, пока мы едем по дороге, которая раньше называлась Каторжанский тракт — по ней когда-то вели каторжников в Сибирь.

Услышав слова «адаптационный центр», ожидаешь увидеть нечто официально-казённое, но оказывается, что это небольшой, нанятый в аренду три года назад дом в частном секторе Жигулёвска. Здесь живут семеро экс-сидельцев. Цепкие сканирующие взгляды, крепкие рукопожатия, вкрадчивые приветствия.

— Благодарим за хлеб, батюшка! А соли не привезли?

Обстановка внутри суровая, спартанская. На верёвках сушится выстиранная одежда, бельё. В комнатах ничего лишнего. Из роскоши — только маленький телевизор прошлого века. На кухне варится гречка. На столе жестяные кружки с чаем. Разумеется, никакого алкоголя: это не просто «сухой» закон, а главное условие пребывания здесь.

Дядя Витя тут главный рекордсмен. Ему 52 года, из которых на зоне он провёл 28.

— За что сидели?

— Всякое. Сначала грабежи, разбои.

— А последний раз за что?

— Убийство.

— Как так вышло?

— Ситуация такая была: либо меня, либо я. Ну я и выбрал.

Володя (уже другой, не тот, что с Инкой) отсидел 22 года. У него последний срок за кражу: воровал вино с железнодорожного состава. Алкоголик со стажем во всю сознательную жизнь; сейчас держится как может, но срывы случаются. Если запивает, то по-чёрному, наотмашь, беспробудно — как будто пытается добрать всё, что не выпил в трезвый период. Потом обычно батюшке кто-нибудь докладывает: видели, мол, твоего Володьку, никакущий у помойки спит. Отец Вячеслав едет, будит: «Ну что, поедешь домой?» — «Пооеееедууууу».

— Я его на заднее сиденье уложу, все окна открою настежь, но всё равно запах такой, что резь в глазах, аж слёзы текут, — хохочет батюшка. — Привожу его сюда, зову мужиков: «Разденьте его, одежду сразу сожгите, а Володьку вымойте и покормите». И он отходит потихоньку. Возвращается к нормальной жизни.

Сашка тоже отсидел в общей сложности 22 года, последний срок — за убийство. В доме к нему сразу прилепилось прозвище «Мультик»: может сутками смотреть мультфильмы, забывая про всё на свете.

Все они стараются где-то подрабатывать. Главным образом по мелочи: столярничают, могут что-то починить, погрузить-разгрузить.

— Многие из ваших подопечных встают на путь исправления? Или большинство возвращается туда, откуда пришли?

— Кто-то возвращается, кто-то оседает на воле. Василий был у нас — сейчас водит школьный автобус. Всё, слава Богу, хорошо у него. Ещё один мужик женился, у него тоже всё в порядке. Про Володю и Инку я уже говорил. Все они уже отдельно живут, не в адаптационном центре.

— Вас, наверное, часто спрашивают, каково это — окормлять бандитов и душегубов?— Да, всем интересно, как я с ними общаюсь. Некоторые тревожатся: «Вот ты им помогаешь, а вдруг они тебя зарежут?» Ну что, давайте тогда никому не помогать! — похоже, это больная тема для отца Вячеслава, он прямо-таки заводится. — Я всегда отвечаю: хорошо общаюсь, гораздо лучше, чем со многими, кто не сидел. У нас какая-то странная установка: если побывал в местах не столь отдалённых, значит, всё, ставим крест на человеке. Значит, всего от него можно ожидать — как бы он ни жил и что бы ни делал. Вместо социальной реабилитации и адаптации человек получает стойкий статус изгоя. Общество как будто подталкивает освободившегося жить асоциальной жизнью. Я сам через это прошёл. Несколько раз пытался устроиться на работу; как узнавали про судимость — сразу: «Ой, вы нам не подходите». Хотя мне было куда проще — у меня-то срок условный был. А каково реально сидевшим? Абсурд в том, что в нашей стране ещё совсем недавно сидело огромное количество народа. Почти у каждого в родне, если копнуть, найдётся человек, побывавший в тюрьме. И при этом никакого понимания, наоборот — страх и отторжение.

— А если ещё вспомнить, кто первый оказался в Царствии Небесном…


— Именно! Ох, у меня был случай один. Пришла в храм женщина из другого села. Говорит, в свою церковь не хочу ходить: хорошо знаю батюшку, он когда-то слесарем был и выпивал здорово, а сейчас священник — и что мне, исповедоваться ему, что ли? У меня внутри аж всё закипело. Подвожу её к иконе. Значит так, говорю, посмотри: это Мария Египетская. Знаешь, кем она была? Блудницей! Знаешь, что такое блудница? То-то же. Женщина ахнула: «А почему ей иконы пишут?» Да потому, отвечаю, что 47 лет в пустыне она провела, каялась! А знаешь, кто первый в рай попал? Разбойник, убийца! Женщина аж по стенке начала сползать. Как же так, спрашивает, кто его туда пустил, зачем? А потому что раскаялся и попросил Иисуса помянуть его в Царствии Небесном!

Батюшка некоторое время молчит, успокаивается. Потом продолжает.

— Я раньше очень любил «тяжёлую» музыку. Треш-метал, дэт-метал. Любимой группой у меня была бразильская — Sepultura. И только потом с удивлением узнал, что её лидер, Макс Кавалера, принял православие. Когда его спросили почему, он ответил: «Посмотрите на Христа — он водился не с элитами, не с высшим обществом, а с разбойниками, с проститутками, со всяким отребьем вроде меня», — батюшка восхищённо смеётся. — А ведь так и есть. Кто составлял его окружение? Всякие вонючие рыбаки, грешники, блудницы, мытари. Кстати, вы знаете, кто такие мытари?

— Сборщики податей?

— Ха-ха. Есть один важный нюанс. Это сборщики податей для римлян, оккупационных войск! Другими словами, это те же полицаи! Вот почему их так ненавидели. Да и у нас полицаев всегда ненавидели больше, чем немцев. А теперь представьте: 1942 год. Война. Приходит Иисус и начинает водить дружбу с полицаями. Что бы мы о нём подумали?

— Боюсь, что ничего хорошего.

— Вот именно. Мне кажется, когда мы это поймём, впустим в себя эту информацию, переварим её, — тогда начнём по-другому понимать Евангелие.

4.

Глава, в которой скинхед попадает в рабство к дагестанцам-сослуживцам, дезертирует, собирает пресс-конференцию и начинает сомневаться в своих взглядах

У каптёрки его окликнули:

— Ээ, сюда подойди.

Стас Андреев, оглянувшись по сторонам, подошёл. Хотя можно было и не оглядываться — помощи всё равно ни от кого не дождёшься.

— Иди, не бойся. Принёс?

— Ребят, ну нет денег, я же говорил.

— А ты попроси у кого-нибудь. У папы-мамы. Родственники, да?

— Нет у них.

— Друзьям скажи. Пусть помогут. Скажи: друзьям помогать надо. Если не принесёшь завтра, счётчик включим. Тик-тик-тик. Тебе же хуже. Зачем хуже себе делать? Мы не хотим, брат.

— Ну подождите немного…

— Эээ, пойми, не можем мы ждать. Мы бы рады, но никак — да, Тимур? Вот и Тимур говорит: мы не можем ждать.

Стас служил недалеко от дома, его часть находилась в Самаре, но это стало единственным плюсом в службе. Всё остальное было одним сплошным жирным минусом. Власть в части безоговорочно принадлежала дагестанцам, обложившим данью остальных сослуживцев и превратившим их в рабов. Вернее, в обратном порядке: сначала заставляли стирать носки, приносить еду, подметать в казарме, а потом уже, когда этого стало мало, стали вымогать деньги. Поблажек не делали никому. Совсем неоткуда взять? Ну иди на улицу, попроси у прохожих. Или отбери у них. Твои проблемы, короче. Жизнь в части стала адом, трое срочников вскрывали себе вены (все трое выжили), но офицеры и командование части безмолвствовали. Первые сами до одури боялись дагестанцев, даже в роте не ночевали, вторые не хотели выносить сор из избы.

И зря. В итоге сор из избы вынес Стас, и мало не показалось никому. Его уже поставили на счётчик за неуплату и вот-вот должны были отметелить за первую просрочку. Но Стас не стал дожидаться — и бежал вместе с накануне избитым казахом Азаматом Алгазиевым. Отправились они не в никуда, а к Олегу Киттеру, известному в Самаре политику, некогда участвовавшему в выборах мэра, и что важно — убеждённому националисту. Киттер в тот же день созвал пресс-конференцию. Грянул гром. Комполка в ужасе названивал родителям Стаса и то угрожал, то спрашивал, сколько денег нужно их сыну, чтобы замять скандал. В Самару выехали корреспонденты федеральных СМИ. А военная прокуратура возбудила уголовное дело.

Вёл его татарин, что не могло обрадовать Андреева. Следователь сразу сказал ему: ничего не бойся, на тебя сейчас давить будут, но ты держись, заявление не забирай, и мы их прижмём. Так и вышло, несмотря на мощное противодействие как со стороны дагестанской диаспоры, так и со стороны военных. Главному обидчику и зачинщику Руслану Даудову дали реальный срок. Стаса перевели в другую часть, в Ульяновск. А Азамат Алгазиев забрал своё заявление и испарился, хотя в части не испугался вступиться за русских парней, которых дагестанцы пытались заставить танцевать лезгинку (за что и был избит), а тут не пошёл до конца.

— В новой части у вас проблем не было?

— Нет. Правда, офицеры всё допытывались, зачем я так поступил, говорили, что надо было иначе вопрос решать. Я ответил: «Решил, как считаю нужным». Были и дагестанцы в части, один раз подошли ко мне, какие-то претензии начали высказывать, я им сразу сказал: «Вы чего, не знаете, кто я? Поинтересуйтесь. Я сейчас один звонок сделаю — и сюда приедут на части вас рвать». На понт взял их, конечно, некому мне было звонить. Но они поверили и больше не подходили ко мне. Ходили злые, зубами скрежетали, но не рисковали связываться.

— А чеченцы, которых вы так стремились повидать, были в армии?

— Ещё в Самаре были двое из Урус-Мартана. Они выросли во время войны и повидали многое. Они ни разу нас не ударили, не вымогали деньги, не оскорбляли. Более того, они были единственными, кто за нас заступался перед дагестанцами, когда начинался беспредел.

После столкновения с такими чеченцами и таким татарином у русского националиста Андреева впервые зародились идейные сомнения. Пока что сомнения, не более.

Но чуть раньше, во время службы, похоже, зародилось ещё кое-что.

— Стас!

— А? — открыл глаза задремавший рядовой.

Перед его кроватью стоял сияющий Анвар. Один из немногих совершенно мирных и дружелюбных дагестанцев. В руках у него была пыльная синяя книжка.

— Это тебе! В гараже нашёл, на полу валялась.

Стас с недоумением рассматривал подарок. Это была Библия, издание «Гедеоновых братьев».

— Спасибо, Анвар, но зачем мне?

— Как зачем? — не понял однополчанин. — Мы, мусульмане, Коран читаем, а вы Библию. Нельзя, чтобы такие книги на полу валялись!

Библию Стас полистал, но читать не стал. Зато прочёл другую книжку, которую нашёл на чердаке. Она называлась «О перенесении скорбей» — вовремя попалась. В ней утверждалось, что христианину нужно молиться за обидчиков. Стас оценил юмор ситуации, но всё-таки решил попробовать. Лежал и молился за Арслана, за Тимура, за Ализана, за других, унижавших и избивавших его и его друзей.

Неправдой было бы сказать, что тут-то и открылась истина, что снизошло откровение, что Стас почувствовал что-то важное. Но так же неправдой было бы сказать, что он не почувствовал ничего. Что-то всё-таки произошло.

Ему почему-то стало легче.

5.

Глава, в которой мимолётом показано, как живут бездомные люди, и объясняется, почему на них сложно положиться, а батюшка почти чертыхается

Мы заехали в торговый центр, где отца Вячеслава в церковной лавке дожидались несколько пакетов с одеждой для бездомных. А потом отправились к небольшой площадке, что у муниципальной ночлежки для бездомных. Сюда наведываются волонтёры с супом, горячей едой, компотом. И в это же время сюда прикатывает батюшка с хлебом, продуктами и одеждой.

К одежде сразу устремляется Валька, женщина на коляске, рядом с которой неотлучно находится моложавый мужичок в неестественно яркой белой жилетке. Валька придирчиво рассматривает вещи, примеряет на себя. Когда начинает ощупывать мужские свитера, кто-то не выдерживает:

— Решила всё себе забрать, что ли?

Валька почему-то заливается смехом, откидывается назад на коляске.

— А тебе что, самый умный, что ли? — вступается её кавалер.

— Не глупее тебя! — довольно злобно выкрикивает недовольный.


Приятель Вальки вскакивает и направляется к нему. Все мгновенно затихают: сейчас будет драка! Валька, приоткрыв рот, с восторгом глядит на дуэлянтов. Но те, наскоро оглянувшись по сторонам, раздумывают драться: всё-таки кругом полно народу, а ещё волонтёры, священник.

— Поздравьте, батюшка, на работу выхожу! — морщась от удовольствия, хвастается Виктор. Бравого вида пожилой человек, довольно неплохо одетый. Так и не скажешь, что бездомный.

— Поздравляю, а куда? — на удивление безрадостно откликается отец Вячеслав.

— Охранником меня берут в магазин! Вчера там был. Спрашивают: рубашка у тебя есть хорошая, однотонная? Говорю: две штуки! Они говорят: а штаны? И штаны есть, хорошие, только погладить нужно. Вот только обуви нет нормальной. А они и говорят: ничего, мы тебе купим, потом отдашь, только размер скажи! Вот так! С понедельника уже выхожу.

— Ну хорошо, — не сразу отвечает батюшка, и я впервые обнаруживаю, что его улыбка может быть и другой — равнодушно-дежурной.

Народ поел и постепенно расходится. Остаётся только переминающийся с ноги на ногу Кеша — низенького роста мужик лет 55 с опасливо-хитрым взглядом. Ранее они о чём-то негромко тет-а-тет переговаривались с батюшкой.

Мы собираемся ехать дальше, и отец Вячеслав подзывает его.

— Ну, Кеш, что надумал? Едем?

— Едем, — послушно отвечает тот.

Периодически батюшка у своих знакомых осведомляется, не нужен ли кому-нибудь работник. И пристраивает туда обитателей адаптационного центра или кого-нибудь из бездомных. Вот и Кешу, кажется, пристроил.

По пути отец Вячеслав начинает расспрашивать будущего работника.

— Расскажи о себе. Сидел?

— Что ж, врать не буду, — с каким-то даже удовольствием отвечает Кеша. — Сидел, да.

— Пьёшь?

— Нет.

— Честно?

— Честно.

— А пил?

— Не буду отказываться. Пил.

— Сильно?

— Оооо, — машет рукой Кеша. — Пальцы ног потерял по пьяни. Подмёрз. На работе выпил, чтобы согреться, и переборщил.

— Но теперь точно в завязке?

— Точно, батюшка.

— Я почему спрашиваю — пить нельзя. Вообще. Ни капли, ничего.

— Это как скажете. А курить можно?

— Курить можно.

— А то я курю, — важно говорит Кеша и начинает разминать сигарету.

Мы передаём его с рук на руки. Работодатель с Кешей уезжают, а отец Вячеслав некоторое время смотрит им вслед. На лице священника сомнение.

— Ну посмотрим, может, что и выйдет, — говорит он.

— Часто не выходит?

— Часто. Бездомные в основной своей массе ненадёжные люди. Тем более убеждённые бездомные, которые уже «подсели» на бродяжничество. Это наркотик своего рода. Они не хотят нигде оседать. В приюте им скучно, к тому же там не выпить. Да и вообще в любом месте долго — скучно. И работать они толком не хотят. Тянет их, короче говоря, свобода — от морали, от обязательств.

— Но не все же. Вон Виктор охранником устроился.

— Да никуда он не устроился! — машет рукой отец Вячеслав. — Уже полгода от него слышу: «выхожу на работу», «выхожу на работу». Потом приезжаю — а он опять тут, и алкоголем от него несёт. Жалко его, конечно. Два высших образования, был когда-то директором строительной фирмы в Тольятти. Начал пить — лишился всего, включая квартиру свою. Жил в гараже. После у меня при храме жил, я ему дом снимал. И опять начал попивать. Я его раз предупредил, второй, а потом он сам уехал. Потом и гараж пропил.

Мы собираемся ехать дальше. Но батюшкина «Калина» начинает себя странно вести. Не сразу заводится. А буквально через пару минут глохнет — и по закону подлости на оживлённом перекрёстке.

— Вот испытание… Стартер опять барахлит! Ах ты… Да ты ж… — переживает батюшка. Думаю: неужели чертыхнётся сейчас или того хуже? Но нет: самое страшное, что вырывается из уст священнослужителя, это вполне невинные «ёлки-моталки». Машины сигналят; некоторые, объезжая, явно собираются сказать застрявшему водителю пару ласковых и уже открывают рот, но, завидев растерянного человека в рясе, передумывают.

Наконец мы заводимся и едем в мэрию.

6.

Глава, в которой скинхед ведёт опасную игру с милицией, попадает в игорные заведения и переживает трансформацию

«Свобода! Пиво, водка, рок-н-ролл! И церковь, конечно», — так думал рядовой Стас Андреев, после всех своих испытаний демобилизовавшийся из армии. Ещё в армии он решил усердно ходить в храм. И начал было — только быстро надоело ему. Службы казались долгими, прихожане — скучными. Так постепенно и забросил.

Тем временем Сергей Лекторович, который хитро, через родителей, сдал Стаса с его Чечнёй, перешёл от рядового скинхедства к активным политическим действиям. И даже создал партию «Национальный альянс». Стас на правах старого друга возглавил жигулёвский филиал. Заседания, листовки, митинги, издание газеты «Русский ответ». Сначала было интересно.

— Ребят, у нас к вам предложение, — говорил Сергею и Стасу сотрудник регионального управления по борьбе с организованной преступностью, накануне пригласивший националистов в бар выпить пивка. — Работайте на нас. Мы вас будем прикрывать. А вы нам будете помогать.

— Как, например? — поинтересовался Сергей.

— Ну, например, нам нужно к саентологам внедриться. Узнать, чем они там занимаются. Нас они уже видели, а вас нет. Уверен, у вас получ…

— Извините, нам это неинтересно, — вежливо оборвал его Сергей. — У нас другие планы в жизни.

— Ну и зря. Но ваше дело, конечно, — расстроился милиционер. А потом, увидев у Стаса сигареты «Альянс», пошутил. — У тебя, я смотрю, даже сигареты принципиальные.

— А у тебя, я смотрю, даже пиво принципиальное, — парировал Стас Андреев, кивая на кружку с чешским «Козелом».

Но довольно скоро Стас понял, что политика — это не его. «Национальный альянс» всё больше занимался делами, уже весьма далёкими от национал-социализма. А потом Андреев поссорился с Сергеем и окончательно оставил движение. Сергей с тех пор перешёл в бизнес, провёл три года в колонии-поселении за ДТП со смертельным исходом, и запустил производство инновационных систем пожаротушения.
Летом 2005 года произошла та самая история с проводами друга в армию. Другу, кстати, в той драке так отбили селезёнку, что часть её пришлось удалить, и в армии он так и не побывал. Хорошие проводы вышли.

Итак, следователь посоветовал Стасу молиться о том, чтобы потерпевший вышел из комы. Андреев молился, а для верности решил ещё сходить на крестный ход. Позвал друзей. Они захватили с собой курицу и сало, а у Стаса ещё хватило ума надеть новые кроссовки. В итоге еда на жаре протухла, а ноги были стёрты в кровь. Зато Андреев познакомился со священником, который ему сразу очень понравился: немногословный, смиренный, тихий. Словом, настоящий батюшка. Алексей Ким, кореец по национальности.

«Однако мне везёт», — подумал по этому поводу Стас. Но на приглашение приехать как-нибудь в гости ответил утвердительно.

Потерпевший к всеобщей радости очухался, и Стас Андреев отделался условным сроком. Но