Случай из прошлого.
(Этот текст уже был в нашем ЖЖ в начале июля 2009 года. Я ставлю его ещё раз, потому что хочу, чтобы вы его прочли сегодня, когда я в связи с Сашей Родиным вспоминаю о времени своей работы в газете «За счастье Родины», армейской газете 38 армии Прикарпатского военного округа. Я могла бы, конечно, просто дать отсылку, но я знаю, что отсылкой вы не воспользуетесь, а мне надо, чтобы вы прочли).
Ночной послевоенный город. При свете редких тусклых фонарей видно, что стены домов изрешечены пулями. Развалина дома, разрушенного прямым попаданием снаряда. Ни в одном окне нет света. В разных концах города слышны выстрелы, одиночные и очереди. Осень. Воздух пропитан влагой. Это Станислав 46-го года. Столица бандеровского движения.
Я быстро иду по улице. Стараюсь шагать покрупнее, но не бежать. Из глубокой тени большого углового дома отделяется фигура мужчины и преграждает мне дорогу. Мужчина в шинели без погон. Спрашивает по-русски: «Куда идёте?». Я машу рукой в неопределённом направлении. Зачем ему знать, куда я иду? Мужчина левой рукой крепко берёт меня под руку, правой вынимает из кармана пистолет, резко поворачивает меня, и ведёт по той же улице в сторону, откуда я пришла. Идёт спокойным шагом, не быстро, и я иду рядом тоже спокойно. Вырваться не удастся – он сильней и можно спровоцировать выстрел. Мужчина средних лет, лицо без выражения. Я внимательно прислушиваюсь – вдруг покажется патруль или подвернётся ещё какая-нибудь возможность освободиться. Впереди в нескольких шагах вижу ярко освещённую стеклянную дверь парикмахерской. Когда я проходила здесь минут 20 назад, света в парикмахерской вроде бы не было. Поравнявшись с парикмахерской, сквозь стеклянную дверь вижу там людей. Резко вырываю руку, вбегаю на крыльцо парикмахерской и хватаюсь за ручку двери, но дверь открывается внутрь. Вырваться было легко, я шла рядом с мужчиной так спокойно, что он не ожидал резкого внезапного рывка. Но теперь мужчина пытается стянуть меня с крыльца. Я не отпускаю ручку, и тем самым не открываю дверь, а только плотнее её прижимаю. В парикмахерской два офицера и парикмахер в халате. Они сидят голова к голове и о чём-то серьёзно разговаривают. Я изо всех сил стучу ногами в дверь. Один из офицеров подходит к двери и рвёт ручку на себя. Я влетаю в парикмахерскую. Быстро говорю: «Мужчина в шинели без погон, с пистолетом, говорит по-русски, чего хотел, не знаю». Военные выбегают на улицу.
В парикмахерской я удобно устраиваюсь в кресле, страх проходит мгновенно. Я с любопытством рассматриваю парикмахера. Щуплый, невысокого роста, лет тридцати с выраженным еврейским лицом. Я понимаю, что если в третьем часу ночи парикмахерскую открыли и туда пришли два офицера, то они пришли не для того, чтобы побриться или постричься, а, очевидно, для очень важной беседы с парикмахером, которую я и увидела через дверь. Военные возвращаются. «Разве в этих переулочках, да тут ещё и рынок, кого-нибудь найдёшь?», – говорит один из них. Теперь я спокойно могу их разглядеть. Высокий темноволосый капитан с почти сросшимися у переносицы бровями и глубоко посажеными глазами. Прямая линия рта. Суровое аскетическое лицо. И лейтенант, как будто их специально подбирали друг к другу, - среднего роста, светловолосый, голубоглазый, мягкие черты лица, открытый взгляд, на Есенина похож, посмотришь и подумаешь – Рязань родимая.
– Испугались? – спрашивает капитан, подсаживаясь ко мне.
– Конечно, - отвечаю я. – Но мне интересно что ему от меня было нужно? Если охотился за документами, я бы ему их под пистолетом тут же и отдала, не надо было никуда меня вести. И куда он меня вёл, какую ещё пользу он мог из меня извлечь? Я знаю, что вы подумали. Нет, этой цели не было. Я бы почувствовала такую опасность. Он держал мою руку как деревяшку. Тот страх у меня даже не появился.
– Ну, со страхом у Вас вообще проблемы. А теперь расскажите очень подробно всё происшествие. Откуда он появился, что сказал, говорил по-русски как? С западным украинским акцентом, с восточным?
– Совсем без акцента, как человек из России.
– Яша, ты что думаешь об этом? – спросил капитан у парикмахера.
– Я думаю, это то самое и есть, о чём говорили.
– Да, похоже, – согласился капитан.
Он опять подсел ко мне.
– А почему Вы ночью ходите по городу?
– Я имею право, у меня есть пропуск на комендантский час.
– Пропуск вас от пули не спасёт. А почему вам выдали пропуск? Вы чем занимаетесь?
– Я работаю в армейской газете «За счастье Родины». Газета делается ночью, в два часа печатают сигнальный экземпляр, я должна его прочесть. После этого мой рабочий день заканчивается.
– Но неужели нельзя пристроиться переночевать где-нибудь в редакции?
– Можно, у меня в корректорской койка стоит, я иногда ночую. Но я беспокоюсь, что мама будет волноваться, и хочется её увидеть, так что я чаще хожу домой.
– Бестолковые всё-таки вы с вашей мамой люди. Если бы вы условились, что вы всегда ночуете в редакции, то мама бы всегда была спокойна. А так она не знает, то ли вы остались в редакции, то ли пошли домой и не дошли, что очень даже может случиться, вот хотя бы и сегодня. Да вы себе даже не представляете, как вам повезло, что мы здесь оказались. Думать даже неохота, что могло бы случиться.
Капитан говорил сердито, а лейтенант молчал и смотрел на меня с жалостью, с симпатией, с сочувствием. Сказал с признанием: «Такая храбрая! Сидит спокойно, как будто ничего и не было и уже улыбается». Мне казалось ему хочется сказать еще что-нибудь доброе, ласковое, погладить по голове, но при начальстве он стеснялся.
– Ну что ж, - сказал капитан, – дальше мы вас проводим, далеко ещё?
– Нет, - сказал Яша, – вам надо уходить, я сам её провожу.
Я была разочарована: Яша – худой, узкоплечий, безоружный. Какой от него толк, если что? Интересно, почему офицеры смотрят на него с таким уважением и разговаривают как с равным?
Свет погасили, парикмахерскую заперли и разошлись в разные стороны. Яша легко шагал рядом. Солдаты, с которыми мне приходилось иногда ходить ночью, ходили не так. Они ходили осторожно, напряжённо, прислушиваясь, оглядываясь, а Яша шёл беззаботно, как будто по улице ярко освещённого мирного города. Иногда насвистывал весёленький мотивчик, руки в карманы, получал удовольствие от прогулки. И тут я вдруг поняла, почему офицеры говорили с ним таким тоном и смотрели такими глазами. Я сама потянулась к нему, и почему-то даже сердце сжалось. Я понимала, через что нужно пройти, чтобы совершенно лишиться чувства страха. Он через немыслимое прошел, и всё потерял, и теперь чего ему бояться? Мы попрощались у нашей калитки. «Симпатичный домик, – сказал Яша, – ваш?». «Нет, комбинатский, мама работает на комбинате зав. лабораторией». «Понятно, ну, давай пять и будь здорова». Яша пожал мне руку и исчез в темноте.
Днем я шла по той же улице на работу. Днём улица выглядит совсем иначе. Она шумная, полна народу и телег, это одна из главных магистралей города – Галицкая улица. Она от центра ведёт к рынку и дальше до конца города, «вылетная магистраль». Днём сильнее видны разрушения. Здесь ещё ничего не начинали ремонтировать. И развалины не разбирали. Я дошла до парикмахерской и заглянула в стеклянную дверь. Парикмахерская набита посетителями – крестьянами, приехавшими на рынок. Яша кого-то стрижёт, смеётся, балагурит. Я поднялась на крыльцо и вошла в парикмахерскую - посмотреть на Яшу, поздороваться, сказать спасибо. «Здравствуйте», – весело сказала я. Яша посмотрел на меня, как будто видел в первый раз. «Здравствуйте, девушка, – сказал он, – эта парикмахерская мужская, женская с другой стороны рынка, за ратушей». Его прищуренные глаза объясняли мне, что о ночном происшествии вспоминать не нужно, и, вообще, мы не знакомы. «Спасибо вам большое – сказала я, – за ратушей? Я найду!». Хоть спасибо удалось сказать, услышал ли он, что я хотела вложить в это спасибо?
Я подхожу к зданию редакции. Захожу на первый этаж – здесь типография. Ручной набор, плоскопечатная машина. Солдаты-наборщики, работают ловко и быстро, но охотно отвлекаются от работы, чтобы поздороваться и пошутить со мной. Я забираю уже готовые гранки, поднимаюсь в корректорскую, сажусь за стол и погружаюсь в чтение. В течение дня ко мне заходят офицеры – сотрудники редакции – перекинуться словечком, обсудить новости, угостить конфеткой. В редакции я единственная женщина, к тому же только из школы, и ко мне относятся с нежностью.
Вбегает взволнованный зам. главного.
– Смотрите, что вы сделали, что вы пропустили?! Вы знаете, какие из-за этого могут быть неприятности. Вот, читайте
Он суёт мне под нос вчерашний номер и тычет пальцем в строчку. Я читаю: «Волейбольная команда».
– Что же тут неправильного?
– Перенос. Вы «волей» оставили в верхней строчке, а «больная» перенесли в нижнюю. И получилось «больнáя команда». Вы понимаете, играла больнáя команда! Надо не только грамматические правила соблюдать, но и о смысле думать. Хорошо, что никто не обратил внимания.
Возмущённый зам. главного ушел, хлопнув дверью.
Поздний вечер. Я спускаюсь в типографию. Метранпаж кончает верстать последнюю полосу. Вот уже можно печатать сигнальный номер. Я беру газету и иду читать в корректорскую. Солдат из типографии приходит и забирает вычитанный сигнал. Всё, газета готова. Можно начинать печатать тираж.
Я поднимаюсь со стула, потягиваюсь, разминаю уставшие от неподвижности суставы, делаю «мостик». Некоторое время стою у окна, глядя в темноту. Наконец, принимаю решение: подхожу к кровати и стелю постель. Сижу на постели и представляю себе маму. Как она там дома одна. Свет она не зажгла. Комната освещена только бликами из топящейся печки с широко открытой дверцей. Мама сидит у печки и смотрит на огонь.
Я встаю, застилаю постель, сбегаю по лестнице и выхожу в город.
Ночной послевоенный город. При свете редких тусклых фонарей видно, что стены домов изрешечены пулями. Развалина дома, разрушенного прямым попаданием снаряда. Ни в одном окне нет света. В разных концах города слышны выстрелы, одиночные и очереди. Осень. Воздух пропитан влагой. Это Станислав 46-го года. Столица бандеровского движения.
Я быстро иду по улице. Стараюсь шагать покрупнее, но не бежать. Из глубокой тени большого углового дома отделяется фигура мужчины и преграждает мне дорогу. Мужчина в шинели без погон. Спрашивает по-русски: «Куда идёте?». Я машу рукой в неопределённом направлении. Зачем ему знать, куда я иду? Мужчина левой рукой крепко берёт меня под руку, правой вынимает из кармана пистолет, резко поворачивает меня, и ведёт по той же улице в сторону, откуда я пришла. Идёт спокойным шагом, не быстро, и я иду рядом тоже спокойно. Вырваться не удастся – он сильней и можно спровоцировать выстрел. Мужчина средних лет, лицо без выражения. Я внимательно прислушиваюсь – вдруг покажется патруль или подвернётся ещё какая-нибудь возможность освободиться. Впереди в нескольких шагах вижу ярко освещённую стеклянную дверь парикмахерской. Когда я проходила здесь минут 20 назад, света в парикмахерской вроде бы не было. Поравнявшись с парикмахерской, сквозь стеклянную дверь вижу там людей. Резко вырываю руку, вбегаю на крыльцо парикмахерской и хватаюсь за ручку двери, но дверь открывается внутрь. Вырваться было легко, я шла рядом с мужчиной так спокойно, что он не ожидал резкого внезапного рывка. Но теперь мужчина пытается стянуть меня с крыльца. Я не отпускаю ручку, и тем самым не открываю дверь, а только плотнее её прижимаю. В парикмахерской два офицера и парикмахер в халате. Они сидят голова к голове и о чём-то серьёзно разговаривают. Я изо всех сил стучу ногами в дверь. Один из офицеров подходит к двери и рвёт ручку на себя. Я влетаю в парикмахерскую. Быстро говорю: «Мужчина в шинели без погон, с пистолетом, говорит по-русски, чего хотел, не знаю». Военные выбегают на улицу.
В парикмахерской я удобно устраиваюсь в кресле, страх проходит мгновенно. Я с любопытством рассматриваю парикмахера. Щуплый, невысокого роста, лет тридцати с выраженным еврейским лицом. Я понимаю, что если в третьем часу ночи парикмахерскую открыли и туда пришли два офицера, то они пришли не для того, чтобы побриться или постричься, а, очевидно, для очень важной беседы с парикмахером, которую я и увидела через дверь. Военные возвращаются. «Разве в этих переулочках, да тут ещё и рынок, кого-нибудь найдёшь?», – говорит один из них. Теперь я спокойно могу их разглядеть. Высокий темноволосый капитан с почти сросшимися у переносицы бровями и глубоко посажеными глазами. Прямая линия рта. Суровое аскетическое лицо. И лейтенант, как будто их специально подбирали друг к другу, - среднего роста, светловолосый, голубоглазый, мягкие черты лица, открытый взгляд, на Есенина похож, посмотришь и подумаешь – Рязань родимая.
– Испугались? – спрашивает капитан, подсаживаясь ко мне.
– Конечно, - отвечаю я. – Но мне интересно что ему от меня было нужно? Если охотился за документами, я бы ему их под пистолетом тут же и отдала, не надо было никуда меня вести. И куда он меня вёл, какую ещё пользу он мог из меня извлечь? Я знаю, что вы подумали. Нет, этой цели не было. Я бы почувствовала такую опасность. Он держал мою руку как деревяшку. Тот страх у меня даже не появился.
– Ну, со страхом у Вас вообще проблемы. А теперь расскажите очень подробно всё происшествие. Откуда он появился, что сказал, говорил по-русски как? С западным украинским акцентом, с восточным?
– Совсем без акцента, как человек из России.
– Яша, ты что думаешь об этом? – спросил капитан у парикмахера.
– Я думаю, это то самое и есть, о чём говорили.
– Да, похоже, – согласился капитан.
Он опять подсел ко мне.
– А почему Вы ночью ходите по городу?
– Я имею право, у меня есть пропуск на комендантский час.
– Пропуск вас от пули не спасёт. А почему вам выдали пропуск? Вы чем занимаетесь?
– Я работаю в армейской газете «За счастье Родины». Газета делается ночью, в два часа печатают сигнальный экземпляр, я должна его прочесть. После этого мой рабочий день заканчивается.
– Но неужели нельзя пристроиться переночевать где-нибудь в редакции?
– Можно, у меня в корректорской койка стоит, я иногда ночую. Но я беспокоюсь, что мама будет волноваться, и хочется её увидеть, так что я чаще хожу домой.
– Бестолковые всё-таки вы с вашей мамой люди. Если бы вы условились, что вы всегда ночуете в редакции, то мама бы всегда была спокойна. А так она не знает, то ли вы остались в редакции, то ли пошли домой и не дошли, что очень даже может случиться, вот хотя бы и сегодня. Да вы себе даже не представляете, как вам повезло, что мы здесь оказались. Думать даже неохота, что могло бы случиться.
Капитан говорил сердито, а лейтенант молчал и смотрел на меня с жалостью, с симпатией, с сочувствием. Сказал с признанием: «Такая храбрая! Сидит спокойно, как будто ничего и не было и уже улыбается». Мне казалось ему хочется сказать еще что-нибудь доброе, ласковое, погладить по голове, но при начальстве он стеснялся.
– Ну что ж, - сказал капитан, – дальше мы вас проводим, далеко ещё?
– Нет, - сказал Яша, – вам надо уходить, я сам её провожу.
Я была разочарована: Яша – худой, узкоплечий, безоружный. Какой от него толк, если что? Интересно, почему офицеры смотрят на него с таким уважением и разговаривают как с равным?
Свет погасили, парикмахерскую заперли и разошлись в разные стороны. Яша легко шагал рядом. Солдаты, с которыми мне приходилось иногда ходить ночью, ходили не так. Они ходили осторожно, напряжённо, прислушиваясь, оглядываясь, а Яша шёл беззаботно, как будто по улице ярко освещённого мирного города. Иногда насвистывал весёленький мотивчик, руки в карманы, получал удовольствие от прогулки. И тут я вдруг поняла, почему офицеры говорили с ним таким тоном и смотрели такими глазами. Я сама потянулась к нему, и почему-то даже сердце сжалось. Я понимала, через что нужно пройти, чтобы совершенно лишиться чувства страха. Он через немыслимое прошел, и всё потерял, и теперь чего ему бояться? Мы попрощались у нашей калитки. «Симпатичный домик, – сказал Яша, – ваш?». «Нет, комбинатский, мама работает на комбинате зав. лабораторией». «Понятно, ну, давай пять и будь здорова». Яша пожал мне руку и исчез в темноте.
Днем я шла по той же улице на работу. Днём улица выглядит совсем иначе. Она шумная, полна народу и телег, это одна из главных магистралей города – Галицкая улица. Она от центра ведёт к рынку и дальше до конца города, «вылетная магистраль». Днём сильнее видны разрушения. Здесь ещё ничего не начинали ремонтировать. И развалины не разбирали. Я дошла до парикмахерской и заглянула в стеклянную дверь. Парикмахерская набита посетителями – крестьянами, приехавшими на рынок. Яша кого-то стрижёт, смеётся, балагурит. Я поднялась на крыльцо и вошла в парикмахерскую - посмотреть на Яшу, поздороваться, сказать спасибо. «Здравствуйте», – весело сказала я. Яша посмотрел на меня, как будто видел в первый раз. «Здравствуйте, девушка, – сказал он, – эта парикмахерская мужская, женская с другой стороны рынка, за ратушей». Его прищуренные глаза объясняли мне, что о ночном происшествии вспоминать не нужно, и, вообще, мы не знакомы. «Спасибо вам большое – сказала я, – за ратушей? Я найду!». Хоть спасибо удалось сказать, услышал ли он, что я хотела вложить в это спасибо?
Я подхожу к зданию редакции. Захожу на первый этаж – здесь типография. Ручной набор, плоскопечатная машина. Солдаты-наборщики, работают ловко и быстро, но охотно отвлекаются от работы, чтобы поздороваться и пошутить со мной. Я забираю уже готовые гранки, поднимаюсь в корректорскую, сажусь за стол и погружаюсь в чтение. В течение дня ко мне заходят офицеры – сотрудники редакции – перекинуться словечком, обсудить новости, угостить конфеткой. В редакции я единственная женщина, к тому же только из школы, и ко мне относятся с нежностью.
Вбегает взволнованный зам. главного.
– Смотрите, что вы сделали, что вы пропустили?! Вы знаете, какие из-за этого могут быть неприятности. Вот, читайте
Он суёт мне под нос вчерашний номер и тычет пальцем в строчку. Я читаю: «Волейбольная команда».
– Что же тут неправильного?
– Перенос. Вы «волей» оставили в верхней строчке, а «больная» перенесли в нижнюю. И получилось «больнáя команда». Вы понимаете, играла больнáя команда! Надо не только грамматические правила соблюдать, но и о смысле думать. Хорошо, что никто не обратил внимания.
Возмущённый зам. главного ушел, хлопнув дверью.
Поздний вечер. Я спускаюсь в типографию. Метранпаж кончает верстать последнюю полосу. Вот уже можно печатать сигнальный номер. Я беру газету и иду читать в корректорскую. Солдат из типографии приходит и забирает вычитанный сигнал. Всё, газета готова. Можно начинать печатать тираж.
Я поднимаюсь со стула, потягиваюсь, разминаю уставшие от неподвижности суставы, делаю «мостик». Некоторое время стою у окна, глядя в темноту. Наконец, принимаю решение: подхожу к кровати и стелю постель. Сижу на постели и представляю себе маму. Как она там дома одна. Свет она не зажгла. Комната освещена только бликами из топящейся печки с широко открытой дверцей. Мама сидит у печки и смотрит на огонь.
Я встаю, застилаю постель, сбегаю по лестнице и выхожу в город.