Зомбируют нейросеть, плюют на Бродвей? Что придумали Дунаевский и Розовский
«Русский мюзикл отличается от западного. Бродвей без развлекухи не существует. А наш мюзикл может основываться и на трагедии, и на высокой литературе», — уверен драматург, художественный руководитель театра «У Никитских ворот» Марк Розовский. Вместе со своим другом, композитором Максимом Дунаевским они поставили не один музыкальный спектакль. В эксклюзивном интервью aif.ru мэтры вспомнили, как вместе работали в эстрадной студии МГУ «Наш дом», как придумали «Трёх мушкетёров» для ТЮЗа, и только потом из него получился любимый зрителями фильм Юнгвальд-Хилькевича, а ещё приоткрыли секрет создания хитовой постановки и признались, как приручить искусственный интеллект.
Моцарт нашего времени
Екатерина Бычкова, aif.ru: Некоторые режиссеры приглашают к себе в театр кинозвезд, чтобы удивить зрителя. Вы удивляете музыкой Максима Дунаевского? У вас идут мюзиклы «Душечка», «Попрыгунья» и «Анна на шее» по Чехову, «Капитанская дочка» по Пушкину. И это я не говорю о «Трёх мушкетёрах».
Марк Розовский: «Каштанку» вы забыли.
— «Каштанка», да. Как вам удалось привлечь Моцарта нашего времени, как вы сами его называете, к такому масштабному участию в жизни театра «У Никитских ворот»? Он не может отказать, потому что вы с юности знакомы?
— Ну, это вы спросите у самого Максима, мог ли он отказать или не мог? Но, действительно, мы дружим, и не просто дружим, а вместе работаем. Максима я очень уважаю за его, как говорится, высший класс, профессионализм, за его исключительное служение мелодии. Он мастер мелодий, как и его отец. Он современный человек, понимающий и разбирающийся во всем разнообразии мировой музыки, направлениях всевозможных, как джазовых, так и классической музыки.
Вы сами сказали, цитируя меня, что это Моцарт нашего времени — да, в нём сильно моцартианство, импровизационность, он прекрасно владеет инструментом. Вы знаете, я знал многих композиторов, которые не слишком владели инструментом.
— Разве такое бывает?
— Бывает, поверьте мне. Есть те, кто не умеет представить свое музыкальное произведение. Максим же очень артистичен, с одной стороны, от природы, а с другой стороны, его великолепное консерваторское образование дает результат. И если он соглашается что-то делать, то это залог того, что у нас будет высококачественное произведение. И я почти всегда принимаю его предложения.
Потерянный мюзикл
— Максим Исаакович, расскажите, как вы познакомились с Марком Григорьевичем? Вы были студентом консерватории и бегали по Большой Никитской до театра МГУ?
Максим Дунаевский: По улице Герцена.
— Да, тогда Большая Никитская была улицей Герцена.
Максим Дунаевский: 18-летний я в музыкальном училище учился. До консерватории ещё было 2 года. А театр, точнее, эстрадная студия, гремел. И все мне говорили: «Как ты не был? Ты не видел?» Я пошел, посмотрел и был потрясён совершенно. И внутри родилась мечта как-то прикоснуться к этому. И вдруг представился случай. Павел Слободкин был музыкальным руководителем в театре. Он уже решил создавать ансамбль «Весёлые ребята». И предложил мне: «Приходи, может быть, тебе понравится». Я даже онемел. От этого счастья, что я могу войти в этот дом. Увидел Марка Григорьевича, Марика, увидел всех ребят. Они были совершенно разные абсолютно. Марк был жутко энергичным, все время какими-то идеями сыпал. Совершенно флегматичный Алик Аксельрод и очень артистичный Рутберг. Вот со всеми тремя я познакомился. (Речь об эстрадной студии МГУ «Наш дом», которой руководили в шестидесятые годы прошлого века Илья Рутберг, Альберт Аксельрод и Марк Розовский, — ред.)
Марк Розовский: Алик придумал КВН в нашей стране и был ведущим до Александра Маслякова.
Максим Дунаевский: Да, а Марик, конечно, тащил всё на себе.
Марк Розовский: Алик Аксельрод делал первый в стране спектакль на малой сцене. «Пять новелл в пятой комнате». И Максим начал писать музыку именно для того спектакля.
Максим Дунаевский: Нет, «Тра-ля-ля» был мой первый спектакль, на самом деле.
Марк Розовский: Но «Пять новелл в пятой комнате», — я помню, там Алику потребовался клавесин, а клавесина мы не имели. И вдруг приходит этот молодой композитор и говорит: «Да запросто, дайте мне газетку». Приоткрыл рояль, положил газету на струны, сделал три аккорда — и вдруг рояль превратился в клавесин!
Максим Дунаевский: Ну, это был первый опыт, дальше было усовершенствование этого. Так. Я втыкал кнопки в каждый молоточек, портя инструмент! И перед каждым спектаклем делал это. И вот тогда получался звук клавесина. Ну, синтезаторов не было.
Марк Розовский: Потом мы вместе делали «Сказание про царя Макса Емельяна», где было более шестидесяти музыкальных номеров. И вся музыка этого замечательного, очень популярного в те годы спектакля была потеряна моим другом Максимом Дунаевским.
Максим Дунаевский: Я... нот не сохранил...
— Спектакли шли под живую музыку?
Максим Дунаевский: Да, конечно, ансамбль у нас был. И играли по памяти. А когда ставили «Сказание про царя Макса Емельяна», я чуть не вылетел из консерватории.
— За что? Прогуливали?
Максим Дунаевский: Нет, потому что консерватория была таким академическим очень заведением. Я сам сейчас преподаю в консерватории, у меня этого нет. У меня студенты пишут все, что хотят. Моим учителем был Дмитрий Кабалевский. И я боялся сказать ему про спектакль. Поэтому ничего и не говорил. Но ему на даче повстречался Семен Кирсанов, поэт, который сочинил «Сказание про царя Макса Емельяна» — поэму, по которой был сделан спектакль. Он его встретил и говорит: «Поздравляю вас с успехом вашего ученика». Кабалевский сказал: «Каким успехом?» Вот тут-то все и началось. Я получил сниженную оценку, а четверка по специальности — это профнепригодность. Меня спасло то, что он сам уходил в академотпуск. И в консерватории пианист, завкафедрой фортепиано Соколов, сказал: «За что его выгоняют? Мы возьмем его к себе». Правда, мне не пришлось переходить на кафедру фортепиано, меня взял Андрей Эшпай.
— Одним из ваших учителей, Максим Исаакович, был и Альфред Шнитке. Что он преподавал?
Максим Дунаевский: Шнитке чтение партитур вёл. Но мы партитуры откладывали и разговаривали. Надо было писать музыку, понятную для народа. И Шнитке для денег преподавал в консерватории и писал музыку для кино. Хотя каждый его концерт в Большом зале консерватории вызывал очереди до Садового кольца. А однажды я ему задал вопрос: «Как сегодня надо писать музыку?» Он ответил: «Как писать? Это очень просто». — «Как просто?» — «Пиши, что хочешь и как хочешь». Я думал, что это отмазка. И потом понял глубочайше — он же был учёным, кроме того, композитор, он был теоретиком настоящим. Я думаю, за этими словами крылась очень важная вещь: вот куда тебя тянет, так и работай.
Марк Розовский: За этими словами, мне кажется, сама суть творчества, моцартианства. Поэтому ты Моцарт нашего времени.
Максим Дунаевский: Благословленный Альфредом Гарриевичем Шнитке и Андреем Яковлевичем Эшпаем.
«Три мушкетёра» в театре и кино
— И после того успешного опыта что было дальше? «Три мушкётера?»
Марк Розовский: Максим Дунаевский, естественно, тогда ещё в кино не работал. И первая его работа в кино — это работа в том фильме, в котором я был сценаристом. «Синие зайцы» назывался фильм. Он был не слишком удачный, скажем так, но музыка там была всё равно прекрасная.
А «Три мушкетера» придумал не я, я всегда это подчеркиваю, это было предложение Сандро Товстоногова, сына Георгия Саныча Товстоногова. До этого мы с Юрой Ряшенцевым сделали в Ленинградском БДТ «Бедную Лизу», и сам Георгий Саныч своему сыну посоветовал взять нас в качестве драматургов для создания популярного спектакля для молодёжи в Москве. И мы сделали «Трёх мушкетёров». (Розовский написал пьесу «Три мушкетера», Дунаевский — музыку на стихи поэта Юрия Ряшенцева. Потом поставили музыкальный спектакль на сцене ТЮЗа в 1974-м. Через несколько лет, в 1978-м, вышел фильм. — Ред.)
Максим Дунаевский: Тогда мюзиклы только-только начинались. Слово «мюзикл» было под вопросом. Ну, не то чтобы оно запрещалось, но вот американские мюзиклы — это понятно, а вот русский мюзикл — ну нет.
Марк Розовский: Наш музыкальный спектакль имел успех, особенно у старшеклассников и студентов. И я предложил главному редактору объединения «Экран» посмотреть «Мушкетёров». И на аплодисментах во время последнего акта, когда зал неистовствовал, он вскакивает и выбегает из зрительного зала. Я за ним по лестнице ТЮЗа, он — в гардероб, надевает пальто первым. Я говорю: «Как вы, что-то скажете мне?» «Завтра приходи, заключим договор». Вот так вот начался фильм «Три мушкетера». Ну и после этого я засел за переделку пьесы в сценарий. А снимать поручили режиссёру Юнгвальд-Хилькевичу, который пригласил звезд театра и кино в этот фильм. Это многое определило в успехе картины «Д’Артаньян и три мушкетёра». Хотя лично у меня остались кое-какие претензии к постановке музыкальных номеров. Мне казалось, что они могли бы быть более изящными, танцевальными, шлягерами.
Максим Дунаевский: Поэтому ты сделал свой спектакль. В театре «У Никитских ворот».
Марк Розовский: Я долго терпел, долго мучился и сделал спектакль, когда Юнгвальда-Хилькевича уже не стало.
— Почему так долго ждали?
Марк Розовский: А я очень терпеливый. Я ждал, не то, когда угаснет успех фильма, совсем не так. Но мне хотелось и переделать, и доделать кое-что для собственной театральной версии. И какие-то номера, которые не вошли в фильм, новые, я попытался использовать на сцене театра «У Никитских ворот». Кое-что дописал Максим для спектакля, так что получилась другая версия. Вроде бы все то же самое, но совсем не то же самое. Ну и это театральное решение, в котором есть свои, мне кажется, важные находки и важные решения. Ну, например, изначально я хотел, чтобы двенадцать подвесок, которые появляются во втором акте, были не собственно подвесками, а двенадцатью одетыми в бриллиантовые костюмы девушками. Это чисто театральное решение, которое в кино, наверное, выполнить было бы невозможно. Есть ещё убойный номер Миледи. Почему Миледи не поёт в кино? Актриса, игравшая в телефильме Миледи, великолепная Маргарита Терехова, непоющая.
Максим Дунаевский: Но зато Алиса Фрейндлих сделала шлягерный замечательный номер. (В фильме «Д’Артаньян и три мушкетёра» она сыграла Анну Австрийскую — королеву Франции, супругу Людовика XIII. — Ред.)
Марк Розовский: Вот так бывает. Вообще, например, в Штатах мюзикл имеет успех сначала на Бродвее, где проверяются все шутки, все извивы сюжета и все музыкальные номера. Потом Бродвей переходит в Голливуд. И Голливуд берет готовый материал, театральный материал, и делает со своими звездами киноверсию. Такой же силы и мощи музыка Дунаевского для «Капитанской дочки» — нашего спектакля — могла бы быть основой для замечательного приключенческого и патриотичного фильма по сюжету Александра Сергеевича Пушкина, это тоже был бы русский мюзикл. Я уверяю, что успех был бы не меньше, чем у «Трёх мушкетёров».
— С «Тремя мушкетерами» получилось: пришли, увидели и сделали фильм. Может быть, нужно позвать всех на мюзиклы, которые идут в театре «У Никитских ворот»?
Марк Розовский: У нас театр в центре Москвы — приходите, смотрите. Зал аплодирует после каждого номера, наши артисты не уступают в мастерстве многим кинозвездам.
Максим Дунаевский: Но вот обратный процесс пошёл: из кино стали делать музыкальные спектакли — вот все мои киномюзиклы поставлены в театре.
Марк Розовский: Поздравляю тебя. Тут вот я оказываюсь ни при чем. В слове «кинотеатр» я оказался верен второй части этого слова.
Как создать хитовый мюзикл
— Сейчас тогда над чем работаете? Есть у вас какой-нибудь совместный проект?
Марк Розовский: Есть замысел.
Максим Дунаевский: Давай, давай. Прилюдно при свидетелях.
Марк Розовский: Значит, мы с тобой справляли Новый год... У тебя дома. Один из лучших праздников был.
— 2026-й?
Марк Розовский: Да. Ну, естественно, мы выпили немножко. Я понял, что или сейчас, или никогда. Я говорю: «Ну, дай мне, ну, дай мне что-нибудь». Он говорит: «У меня есть опера». Я говорю: «Как? Опера! Опера Дунаевского! Какая опера?» Он говорит: «"Шинель" Гоголя». Все готово!
Максим Дунаевский: Все-все есть.
Марк Розовский: Дальше. Мы разъезжаемся уже под утро. Я говорю: «Ты не забудешь мне на этой неделе прислать клавир и партитуру своей оперы, которая готова?»
Максим Дунаевский: Я пришлю тебе. Хорошо. Сегодня же, сегодня же ночью пришлю. Ночью, в 5:00 утра.
Марк Розовский: Вот такой Максим!
Максим Дунаевский: Это камерная опера, не для Большого театра.
Марк Розовский: Я хочу оперу! Если Максим сегодня ночью пришлет, в следующем сезоне я поставлю.
— На премьере «Святой Анны» вы, Максим Исаакович, сказали, что это венец вашего творения. А теперь у нас опера будет еще?
Максим Дунаевский: Да.
— Как написать мюзикл хитовый? У вас же должен быть рецепт?
Максим Дунаевский: Знаете, если был бы рецепт, то их написали бы все.
— А вот это уже ближе к правде. Так, Марк Григорьевич, а как поставить хитовый спектакль, чтобы на него все пришли? У вас есть рецепт? Вот Максим Исаакович не признаётся.
Марк Розовский: Вы знаете, конечно, лучше не думать об успехе. Лучше думать о смысле, о форме. Русский мюзикл в этом смысле отличается от западного мюзикла. Бродвей без развлекухи не существует. Русский мюзикл может основываться и на трагедии, и на высокой литературе. Сейчас вот я делаю «Епифанские шлюзы» по Андрею Платонову, между прочим, с участием искусственного интеллекта. И практически музыка уже сделана, готова и уже разучивается.
— Максиму Исааковичу в этом месте надо обидеться и уйти.
Марк Розовский: Давайте подождем результатов. Я приглашаю вас на премьеру в начале следующего сезона. Потому что музыка вся готова, разучена, и она мне очень нравится. Потому что искусственный интеллект сделал то, что мне хотелось. Каждый номер я зомбировал этого неизвестного мастера, и он создал очень интересные варианты, из которых я выбирал один, достраивая и завершая. Искусственный интеллект сделал хорошие очень оркестровки, очень живые, очень точные, эмоциональные, ритмичные. В театре ведь все-таки, понимаете, музыка не то чтобы носит служебный характер, иногда она решает все. Безусловно. Такая музыка, как музыка Максима Дунаевского, или там Бетховена, или Уэббера. Что касается искусственного интеллекта, конечно, он пока какие-то служебные функции выполняет. Если ты точное задание даешь, ИИ управляем. Вот если его заносит в какую-то пошлость или какие-то дебри, которые совершенно тебе как режиссеру или драматургу не нужны, вот тогда возникает расхождение. Но эти расхождения бывают и с живым композитором, с любым композитором. С Максимом, правда, не бывает никогда. Во всяком случае, у меня не было. Благо сидящий рядом со мной товарищ прекрасно разбирается во всех литературных тонкостях. Потому что стихи, например, Юрия Ряшенцева — это «неслыханная простота», по выражению Бориса Леонидовича Пастернака. Понимаете, «неслыханная простота» — это высшее изъявление искусства. Так вот, иногда эта неслыханная простота соединяется с очень сложными метафорами, сложными образами, с настоящей литературой, с болью, наконец. Русский мюзикл без боли, без философского наполнения мне лично неинтересен. В этой связи...
«Шинель» — такая щемящая вещь... это выдающееся произведение не только русской, мировой литературы. Ничего подобного «Шинели» в литературе до сих пор нет. То, что создал Николай Гоголь на великом русском языке. Понимаете? Поэтому соединенная с музыкой, с тонкими переливами и гармониями, понимаете, это может быть нечто настолько удивительное... Я ожидаю этого, поэтому волнуюсь, и я хочу, чтобы это получилось у нас.
— Максим Исаакович, а вы можете отличить, что написал искусственный интеллект от того, что написал человек?
Максим Дунаевский: К несчастью, могу. Дело в том, что вот я сейчас из того, что Марик рассказал, сделал интересный вывод. Ты даешь задание искусственному интеллекту и дальше творчески работаешь с результатами. И это очень важно, потому что, ведь что такое искусственный интеллект как композитор? Это заложенное в программное обеспечение огромное количество вариантов существующей музыки. Несуществующую может только живой композитор дать. ИИ выбирает из существующей музыки по заданию, в данном случае Марка Григорьевича, потому что он и композитор, и автор, и постановщик.
Марк Розовский: Я же сначала, извините, своим сиплым голосом напел все мелодии. ИИ воспринял, понял задание, оркестровал... и произошло чудо.
Максим Дунаевский: ИИ — просто партнёр-аранжировщик?
Марк Розовский: Оркестровщик. Да. Вот ты сочиняешь музыку: иногда при этом ты сам делаешь оркестровку, а иногда ты поручаешь другому музыканту. Кому доверяешь. Потом корректируешь. Та же схема.
Максим Дунаевский: В «Святой Анне» у меня оркестровку делали пять аранжировщиков. А потом я миллион раз правил сам.
— Вы не доверяли искусственному интеллекту?
Марк Розовский: Ему он не нужен.
— Я понимаю. Но, может, пробовали?
Максим Дунаевский: У меня есть композиторы, которые пробуют это делать.
— Ваши ученики?
Максим Дунаевский: Не ученики, просто коллеги. А с учениками, вот я фильм, например, делал. Нам там один эпизод надо было сделать, чтобы получился настоящий рок. Ну что, притащить группу, которая будет греметь кастрюлями в студии? ИИ сгенерировал такой рок, потрясающий!
— В каком фильме?
Максим Дунаевский: Не буду вам говорить название, чтобы публика не обращала на это внимания. ИИ должен быть именно на службе у композитора, а не заменять его. Когда ко мне с большими глазами подбегает коллега и говорит: «Что делать?» Я говорю: «Ничего, конкуренты появились, поэтому работайте, работайте».
— Вы переслушиваете свою музыку? Есть у вас любимое из своего?
Максим Дунаевский: Смотрел ночью телевизор, и вдруг какой-то фильм пошел. Я увлекся. Актеры хорошие. Невольно музыку замечаю и говорю себе: «Ой, вот что-то это не так, не сюда пошло. Нет, по-другому надо было бы, да». А в конце песня в фильме была. Так вот, я подумал: «Ну, песня вообще ни к селу ни к городу». А в конце идут титры: «Музыка Максима Дунаевского». После этого я не оцениваю свои картины.
Марк Розовский: Ты после трех часов ночи или после четырех смотрел?
Максим Дунаевский: Ну, у меня сто фильмов...
— Марк Григорьевич, ваша очередь признаваться.
Марк Розовский: Ну, я по сорок раз смотрю каждый свой спектакль. Я не могу сказать, что я всегда получаю в равной степени удовольствие, но мне нравится смотреть за выражением лиц зрителей, мне нравится слушать аплодисменты после того или иного номера, а иногда не слышать эти аплодисменты, и это повод для переживания, потому что я люблю в этом жанре успех. У нас много таких мюзиклов сейчас идет, где я не знаю, 30 музыкальных номеров, и ни один не идет с аплодисментами и ни один не запоминается. Это кошмар. Хотя и на Бродвее, понимаете, я тоже много посмотрел. «Хелло, Долли!» — драматургия кошмарная, и вообще этот мюзикл с одним номером-шедевром!
Максим Дунаевский: Нет, мюзикл хороший, на самом деле. Водевильный сюжет потрясающий!
Марк Розовский: Ну, тебе нравится, а мне — нет. Мне вот номер «Хелло, Долли!» нравится. И это совершенно убойный шлягер мирового уровня в исполнении Армстронга.
Максим Дунаевский: Хит должен быть один, настоящий. У нас с тобой «Пора-пора», есть и другие в «Трёх мушкетёрах», но это главный хит, правильно?
Марк Розовский: Да. Еще: «Песня о дружбе» со словами «Когда твой друг в крови, стой рядом до конца»...
Максим Дунаевский: Бывает два, но это уже большое достижение. В «Фантоме» есть два хита. А у меня в «Мэри Поппинс», когда фильм вышел, сначала один хит был — «Полгода плохая погода». Потом появился второй, третий, вдруг запели все «Ветер перемен». Но это со временем произошло.
Марк Розовский: Вообще не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Я, кстати, сейчас процитировал, знаете, кого? Антона Павловича Чехова. Он в письме брату пишет про «Дядю Ваню»: «Вот состоялась премьера, и прошла она с огромным успехом». А это же переделка моей старой пьесы, пьесы «Леший». Не знаешь, где найдешь, где потеряешь».
Вот это замечательно, понимаете? Нельзя верить в свой собственный успех. Нельзя!.. Надо сомневаться, надо мучиться! И только премьера спасает нас, когда мы вдруг окаменеваем от собственного, так сказать, успеха.
Максим Дунаевский: Бронзовеем.
Марк Розовский: На глазах бронзовеем, да-да.
— А когда оперу «Шинель» поставите, будет так же, да?
Марк Розовский: Как говорил Лев Николаевич, немножко вульгарно звучит, но все-таки это Лев Николаевич Толстой, он говорил: «ЕБЖ, то есть Если Буду Жив».