Как Пушкин газету создавал
13 января 1830 года вышел первый номер «Литературной газеты», старейшего российского периодического издания. Александр Сергеевич Пушкин воплотил в ней свои представления о просветительской печати.
Выход газеты предваряло объявление: «Цель сей газеты – знакомить образованную публику с новейшими произведениями литературы европейской и в особенности российской».
Газета была организована кружком литераторов при активном участии Петра Вяземского и Александра Пушкина.
Сначала поэт, литературный критик и издатель Антон Дельвиг, а также писатель и литературный критик Орест Сомов издавали в Санкт-Петербурге альманах «Северные цветы». Среди его авторов сплотился определенный круг поэтов, близких к идеям декабристов, среди которых были Пушкин и Вяземский. В этом кружке зародилась идея создания нового издания, в котором литература рассматривала бы социальные аспекты времени, обращалась к жанру публицистики и критики. Инициатива создания такого органа принадлежала Александру Сергеевичу Пушкину и тут же была поддержана другими членами авторского круга альманаха.
Так зародилась «Литературная газета». В январе-ноябре 1830 года она издавалась лицейским другом Пушкина бароном Дельвигом, затем, до июня 1831 года, – Орестом Сомовым. «Литературная газета» была главным печатным органом пушкинского круга писателей. Среди ее «самых ревностнейших», по отзыву Антона Дельвига, сотрудников были сам Александр Пушкин и Пётр Вяземский.
Цензурный комитет определил для нового издания чисто литературный характер. Пушкин стремился добиться полной независимости для газеты, ходатайствовал о расширении возможностей и разрешении на открытие других разделов, но все его попытки были безрезультатны. И хотя политический раздел в газете был запрещен Цензурным комитетом, все издание с первого же выпуска носило оппозиционный политический характер.
Александр Сергеевич публиковал в газете свои стихи и прозу и помогал Дельвигу в редакторской работе, активно привлекая в «Литературную газету» новых авторов. Князь Вяземский тоже «вербовал» своих друзей сотрудничать с газетой. Так, в апреле 1830 года он попросил Александра Ивановича Тургенева присылать для публикации в «Литературной газете» его заграничную корреспонденцию с литературными впечатлениями. Еще со времен «Арзамаса» Вяземский мечтал о периодическом органе, где могли бы публиковаться единомышленники и друзья – Пушкин, Жуковский, Боратынский. Таким органом и стала «Литературная газета».
С ее страниц писатели пушкинского круга давали отпор официозной «Северной пчеле» Фаддея Булгарина и «Московскому телеграфу» Николая Полевого. Так, в «Литературной газете» Пушкин и Вяземский защищали Николая Карамзина и его «Историю государства Российского» от нападок критиков. Например, отвечая на вопрос Полевого в адрес Карамзина: «Когда же думал историк?», Пушкин писал: «Когда первые труды Карамзина были с жадностью принимаемы публикою, им образуемою, когда лестный успех следовал за каждым новым произведением его гармонического пера, тогда уже думал он об истории России и мысленно обнимал свое будущее создание».
Схоже рассуждал и Вяземский.
Еще одной темой, вокруг которой шла борьба Пушкина и Вяземского с Полевым и Булгариным, было обвинение сотрудников «Литературной газеты» в «литературном аристократизме». В этом нелепом обвинении Фаддей Булгарин, как писал литературовед и культуролог Юрий Лотман, «обращался сразу к двум адресатам: демагогически – к читателю, стремясь подорвать популярность поэта [Пушкина] в кругах демократической молодежи, и доносительно – к правительству. Николай I гораздо меньше боялся народного бунта, чем дворянского заговора. Ему все еще казалось, что его зычный, хорошо поставленный голос дивизионного командира, командующий: «На колени!» – усмирит любое народное волнение. Зато «мои друзья 14 декабря», как он именовал декабристов, были его кошмаром до конца дней. Любая тень дворянской оппозиционности пугала его и преследовалась нещадно. Булгарин хорошо понимал это, когда представлял «Литературную газету» гнездом аристократического заговора».
Александр Пушкин в эпиграмме «Не то беда, что ты поляк» разоблачил сотрудничество Булгарина с III отделением, назвав его Видоком Фигляриным (Видок был французским преступником и дезертиром, ставшим начальником тайной парижской полиции), а затем в рецензии на «Мемуары» подлинного Видока дал убийственный портрет Фаддея Булгарина: «Кто бы мог поверить? Видок честолюбив! Он приходит в бешенство, читая неблагосклонный отзыв журналистов о его слоге (слог г-на Видока!). Он при сем случае пишет на своих врагов доносы, обвиняет их в безнравственности и вольнодумстве, и толкует (не в шутку) о благородстве чувств и независимости мнений».
Пётр Вяземский тоже не остался в стороне. В 23-м номере «Литературной газеты» за 1830 год он опубликовал свою программную статью «О духе партий, о литературной аристократии». Как писал князь, «у нас можно определить две главные партии, два главных духа, если непременно хотят внести междоусобие в домашний круг литературы нашей. <…> К первому разряду принадлежат литераторы с талантом, к другому – литераторы «бесталанные». Мудрено ли, что люди, возвышенные мыслями и чувствами своими, сближаются единомыслием и сочувствием?» Что же касается дворянства, то Вяземский справедливо указывал, что в России «высший класс есть и образованнейший», что первоклассные писатели наши были дворянами, что дворяне «по рождению своему, по обстоятельствам, по образованию, полученному от европейского и утонченного воспитания, стоят на высшей ступени русского просвещения, а вместе с тем и на высшей ступени русского общежития». Конечно, соглашался Вяземский, многое зависит от самого человека: «есть и дворяне, которые дворяне по одной грамоте, и купцы, которые купцы по одной гильдии» (это был намек на Полевого, тоже выступавшего против «аристократов» и числившегося в купеческом сословии), но попрекать писателя его аристократическим происхождением – безграмотно и неприлично.
Единство и сплоченность в литературных полемиках с оппонентами не исключали и разногласий между сотрудниками «Литературной газеты», что, к примеру, проявилось при обсуждении ими большого сочинения Вяземского о писателе, драматурге, публицисте и переводчике Денисе Фонвизине, отрывки из которого печатались на страницах газеты. В 17-м номере «Литературной газеты» за 28 марта 1830 года Вяземский поместил отрывок о воспитании Фонвизина. По мнению князя, «тогдашнее воспитание, при недостатках своих, имело и свойственные ему выгоды: ребенок оставался дома на русских руках, долее окружен был русскою атмосферою, в которой знакомился ранее и более с языком и обычаями русскими. Европейское воспитание, которое уже в возмужалом возрасте довершало воспитание домашнее, исправляло предрассудки, просвещало ум, не искореняло впечатлений первоначальных, которые были преимущественно отечественные».
Внимательно следивший за творчеством друга Александр Тургенев, человек европейски образованный и европейски мыслящий, не мог обойти этот вопрос стороной и делился в переписке с князем своими сомнениями о «выгодах» старого воспитания: «Я заметил только в одном месте какое-то непонятное в тебе пристрастие к русскому дворянскому воспитанию. Впрочем, твоя похвала так неопределительна, и я не знаю, хвалишь ли ты или бранишь, говоря, что воспитание действовало более в народном смысле. Где же этот смысл, да еще и народный? И почему нынешнее воспитание более отвлеченное? <…> Неужели Вяземский искренно думает, что коренное основание воспитания – в Часослове и сожалеет о детях другого поколения, учившихся по Лафонтену? Впоследствии ты сам себе противоречишь».
Заканчивая письмо, Тургенев напоминал Вяземскому известную карамзинскую фразу из «Писем русского путешественника»: «Что хорошо для людей, то не может быть дурно для русских» и добавлял: «Как ты думаешь об этом, мой милый Кутейкин? Примени это золотое правило к твоему пристрастию к Часослову».
Из-за доносов Булгарина «Литературная газета» вызывала подозрение у властей. В ноябре 1830 года ее издатель Дельвиг был вызван на допрос к начальнику III отделения графу Бенкендорфу, который обвинил поэта в неподчинении властям и пригрозил ссылкой в Сибирь. 33-летний Дельвиг держался мужественно, но, придя домой, от нервного потрясения разболелся «гнилой горячкой» и скончался.
«Литературная газета» перестала издаваться спустя полгода после смерти Антона Дельвига, однако дело ее не пропало. Полемика Пушкина и Вяземского с официозной печатью за утверждение нравственных норм не прошла бесследно для русской литературы и культуры. Как писал Юрий Михайлович Лотман, «если мы можем утверждать, что на всем протяжении существования русской литературы ей была свойственна атмосфера нравственной чистоты, если само имя Булгарина сделалось нарицательным и оскорбительным, а путь сотрудничества с бенкендорфами – навсегда дискредитированным и невозможным для любого порядочного русского писателя, каковы бы ни были его взгляды и к какому бы направлению он ни принадлежал, если литература сохранила в обществе свой нравственный авторитет, а читатель XIX века смотрел на писателя как на свою совесть, то в этом – бесспорная историческая заслуга Пушкина». И, безусловно, Вяземского.
«Литературная газета» несмотря на то, что издавалась всего лишь полтора года, пользовалась большой популярностью среди читателей. На ее страницах публиковались крупные и выдающиеся писатели России, а также переводы из произведений зарубежных авторов, таких как Вальтер Скотт, Эрнст Теодор Амадей Гофман, Виктор Гюго и др. Именно в «Литературной газете» Пушкин опубликовал первые выдержки из стихотворного романа «Евгений Онегин». Здесь впервые начал публиковаться Николай Васильевич Гоголь. Издание обращалось к творчеству сосланных декабристов и печатало анонимно, не называя авторства, стихи А. А. Бестужева, А. И. Одоевского и В. К. Кюхельбекера. Так, например, тетрадь стихов Одоевского была прислана Вяземскому из Читинского острога в 1929 году П. А. Мухановым, который писал: «Вот стихи, писанные под небом гранитным и в каторжных норах. Если вы их не засудите – отдайте в печать».
И Вяземский отдал их в «Литературную газету».
Пушкин в своей статье «О журнальной критике», увидевшей свет в №3 «Литературной газеты» за 1830 год, писал, достаточно прозрачно намекая на ссыльных авторов: «Литературная газета» была у нас необходима не столько для публики, сколько для некоторого числа писателей, не могшим по разным отношениям являться под своим именем ни в одном из петербургских или московских журналов».
Между прочим, сам Александр Сергеевич напечатал в «Литературной газете» свыше 30 своих произведений. И каких! «Стансы» («Брожу ли я вдоль улиц шумных»), «В альбом» («Что в имени тебе моем?»), «Калмычке», «Кавказ», «Мадонна», «Арион» и др.
Несмотря на весьма короткий период своего существования, «Литературная газета» и ее авторы оставили глубокий след в развитии русской литературы и художественной публицистики, что стало важным событием культуры и знаменовало собой определенный этап в литературной жизни России.
Сергей Ишков.
Фото ru.wikipedia.org