Великая маленькая леди Бомбея. История Магды Нахман-Ачарии — российской, немецкой, швейцарской, еврейской и индийской художницы
Из огня да в полымя — так можно описать эмигрантский путь художницы Магды Нахман, петербурженки по рождению. Сто лет назад она, как и многие, лишилась после революции перспектив и опоры на родной земле и уехала искать счастья в Европу. История ее отъезда и дальнейших странствий — готовый сценарий для голливудского байопика о сильной героине, которая утверждает себя вопреки любым препятствиям. Рассказывает Надежда Дёмкина.
Оригиналы картин Магды почти не сохранились, хотя она работала много и много их показывала. Среди мировых потрясений и переездов между странами они исчезли, провалившись сквозь прорехи войн и революций. Такова судьба многих работ женщин в искусстве, в том числе тех, кому довелось пережить эмиграцию. Тем более важно возвращать их, вписывая в историю искусства.
Магда Нахман (1889–1951) родилась в обеспеченной семье: ее отец, родом из рижских евреев, благодаря юридическому образованию преодолел черту оседлости, обосновался в Северной столице и служил консультантом в нефтяной компании Нобелей. Мать была родом из обрусевших немцев. В респектабельной семье Магда была предпоследней из семи детей. Девушка окончила престижную гимназию с серебряной медалью и поэтому могла даже поступать в Санкт-Петербургский университет, но выбрала художественную карьеру.
Становление
Сначала Магда посещала курсы рисования при Обществе поощрения художников, а в 1906 году пришла на занятия в знаменитую «Башню» около Таврического сада. Этот дом на Таврической улице, 35, был известен квартирными встречами у писателя и философа Вячеслава Иванова, собиравшего всю богему Серебряного века. Как раз этажом ниже располагалась школа рисования Елизаветы Званцевой. В это время Академия художеств уже перестала быть оплотом истины для начинающих художников, и молодежь искала более современную систему образования в живописи.
Для Нахман и десятков других учеников и учениц такой школой стала студия Званцевой, где преподавали Бакст и Добужинский, а в 1910 году, после отъезда Бакста, править стал Петров-Водкин.
Сохранилась зарисовка Нахман итоговой выставки работ учеников школы 1910 года — ценнейшее свидетельство очевидца — и серия карандашных силуэтов соучеников и посетителей, где видно, как молодая художница владеет линией: простым карандашом выразительно переданы характерные особенности каждого. Бакст по итогам этой выставки был очень доволен, а Репин, пронесшись по ней ураганом, написал разгромную рецензию со знаменитыми словами: «Красят организмы, как заборы». Мэтр так и не смог принять новых течений в искусстве!
Соученица Нахман и ее подруга Юлия Оболенская так писала об атмосфере, сложившейся в школе на Таврической улице:
«Никогда не быть одиноким, оторванным от целого, быть частью целого, исполняющего свою задачу в общей работе, смотреть на мир такими большими глазами всей школы, и вместе с тем оставаться самим собой вопреки решительно всем другим школам, порабощенным преподавателем или образцом, всё это создавало незыблемую почву под ногами, такую прочную, какой верно, уже больше не почувствуешь никогда. В соответствии с самочувствием были и взаимные отношения товарищей. При всём напряжении памяти я не могу вспомнить ни одной ссоры, ни одного недоразумения. Не было никакой зависти к успехам того или другого товарища, достижения одного были праздником для всей школы».
В школе, просуществовавшей десять лет, учились Ольга Розанова и Марк Шагал, Елена Гуро и Софья Дымшиц-Толстая, Михаил Матюшин и Маргарита Сабашникова. Квартет подруг-художниц — Юлия Оболенская, Варя Топер, Наталья Грекова и Магда Нахман — также посещал эту студию, его участницы сквозь годы пронесли дружбу и продолжали переписываться, даже когда судьба разбросала их по разным городам и странам.
В своих воспоминаниях об учебе Оболенская пишет:
«Нахман очень ярко проявляла себя в школе. Она отличалась чрезвычайной нервностью и остротой цвета и некоторой вычурностью рисунка, которую ее товарищи почему-то называли „гиацинтами“».
Бакст даже приобрел одну из работ Магды со студенческой еще выставки 1910 года. Требования учителя между тем были очень строгими: работать по шесть часов в день, а летом каждый день рисовать по этюду.
«Как работали вместе, так вместе и выходили из школы. Отправлялись бродить по городу в поисках интересных вывесок или кустарных игрушек, к которым влекла нас их примитивность… Ездили вместе за город, всё время ища живописных впечатлений… Следили за выставками, симфоническими концертами, театральными постановками, докладами, вечерами поэтов…» — так описывала Оболенская их совместное времяпрепровождение в эти годы.
В Казанском музее сохранилась картина Магды «Крестьянка» 1916 года: женщина в холщовой рубашке и длинной юбке сидит на переднем плане, ее поза свободна, глаза прикрыты, она отдыхает.
Позади — среднерусский пейзаж с церковью, поля, лиственный лес или сад, полный переливов зеленого цвета, сквозь который мерцает летнее солнце. Видно, как принципы, которым учил молодых художников уже Петров-Водкин, переплавляются здесь уже во что-то свое.
Лето целого века
Летние месяцы Оболенская и Нахман проводят в Коктебеле, в доме Максимилиана Волошина (чья жена Сабашникова — их соученица), там знакомятся с Алексеем Толстым, Мариной Цветаевой, Сергеем Эфроном, Осипом Мандельштамом и многими другими поэтами, художниками, писателями, актерами, музыкантами. Всю их компанию называют «обормотами», и это словечко становится паролем в ту солнечную, яркую, наполненную искусством и шутками жизнь на берегу Черного моря. Оболенская встречает там свою любовь, художника Леонида Кандаурова. Цветаева знакомится с будущим мужем Эфроном. У Толстого распадается брак с Софьей Дымшиц-Толстой. И многие другие дороги сходятся и расходятся в Коктебеле.
Тем летом Магда (которую в компании Волошина прозвали «тишайшей») написала портрет Марины Цветаевой — единственный прижизненный живописный портрет, выполненный с натуры.
Картину художница подарила Марине и Сергею. На этом портрете лицо Цветаевой удачно оттеняется темным платьем и оранжевым фоном, в обрамлении знаменитого вьющегося каре. Поэтесса не смотрит на зрителя, ее глаза как будто устремлены в себя, она погружена в творческий процесс, где волшебство творится внутри.
Также она сделала эскиз к портрету Эфрона, закончив его уже осенью в Москве. К сожалению, эта картина сохранилась только на фотографии, где запечатлена комната Анастасии Цветаевой. Сейчас в Доме-музее Марины Цветаевой в Москве висит лишь современная реконструкция.
Темные годы
После этого солнечного периода наступает зима — сначала Первая мировая война, потом революция. Магда в 1916 году переезжает в Москву. Там в голодные и холодные годы она делит квартиру с сестрами Эфрон (так начиналась жизнь в коммуналках — сначала сами выбирали себе соседей), но отношения уже далеки от безоблачных. Магда Нахман и Юлия Оболенская как художницы принимают участие в украшении города к первомайским праздникам, в итоге друзья объявили им бойкот, считая, что сотрудничать с новой властью нельзя ни при каких условиях. Голод, холод и безденежье — не в счет.
Нахман не выносит конфликтов и уезжает из Москвы в область: сначала ей обещали работу, но, когда та не состоялась, она едет к сестре, в лесохозяйство во Владимирской губернии, в глушь, и оказывается там в ловушке. Теперь для переездов по стране нужны разрешения, а ей их никто не дает. Чтобы выжить в деревне, она устраивается в бухгалтерию в местной лесозаготовительной конторе. Она пытается работать для себя, но не хватает материалов. Нет общения. Нет перспективы. Нет возможности уехать. В письмах друзьям 1918–1919 годов — мрачно и безнадежно:
«Я с некоторой мрачностью думаю о том, что мне что-то перестало везти на белом свете. Вот я волею судеб заброшена сюда в лес, а что будет дальше со мной? Денег у меня нет, заработка еще не нашла. И когда можно будет опять жить? Неужели я уже не художник и больше не буду писать? Пока занимаюсь домашними делами и смотрю на весну».
И даже так:
«Здесь всё очень сложно из-за ужасного отношения к интеллигенции — того и гляди в тюрьму угодишь, расправа коротка».
И снова:
«Стараюсь не думать о будущем. Рисовать хочется, но нет времени из-за огорода и службы, так как каждый день до вечера полем картошку и поливаем огород. Контора и огород — вот мой день, а время идет… Контора ужасно скучна, обретаюсь на должности младшего конторщика и подчинена весьма безграмотному начальству. Денно и нощно молю о спасении из плена, уж очень заедает тоска и конца не видно. А зима здесь? Как прожить ее? Как жаль уходящих дней, времени, потраченного на бессмысленную работу».
«Мне кажется, если опять будет возможность работать и заниматься, я буду жить с наибольшей интенсивностью напряженья. У меня сейчас непрерывное, ненасыщающее сознавание себя художником. И так тяжко заниматься каждый день работой, которую лучше меня исполняет каждый конторщик, каждая поденщица, и не делать того, что никто не сделает, кроме меня».
Но Магду снова спасают друзья: в СССР театральный бум, театры открываются везде, как самое доступное средство пропаганды и образования.
В 1919 году Лиля Эфрон становится режиссером в народном театре в местечке Усть-Долыссы в Витебской губернии и, зная о мытарствах подруги, вызывает ее в качестве художницы.
Официальный вызов на работу дает ей и бумаги, и зарплату. Они ставят Чехова, Островского, Пушкина, Льва Толстого. Актеры и рабочие сцены — местные крестьяне. Начальство довольно работой театра. Но постепенно финансирование сходит на нет, жить там становится всё сложнее, подруги питаются тем, что местные приносят в качестве благодарности за спектакли.
В конце концов Магда снова перебирается в Москву и селится вместе с Юлией Оболенской. А в 1921 году знакомится с индийским националистом Ачарией, из браминов, который приехал в Советский Союз, надеясь найти помощь в борьбе за независимость Индии. Как именно они познакомились — неизвестно, но Москва 1920-х годов была наводнена разнообразными иностранцами и революционерами. Летом прошел Конгресс Третьего Интернационала, и сюда съехались делегации со всего света. Ачария к этому времени уже поработал в Средней Азии, и его вера в чистоту коммунистов пошатнулась. Он видел и репрессии, и пайки для элиты, и угнетение местного населения в азиатских республиках Союза. В столице он работал журналистом для иностранных изданий, но уже столкнулся с арестами и даже странными исчезновениями своих коллег и понимал, что оставаться здесь дальше будет опасно.
Магда, прожившая пару лет в деревнях и тоже повидавшая горя, также не верит в будущую светлую жизнь при коммунизме.
Прожив вместе год, они поженились и осенью 1922-го покинули СССР.
Как раз перед отъездом, видимо, Магда пишет портрет своей матери — акварельные переливы синего платья подчеркивают голубизну глаз и голубоватую седину волос. Женщина смотрит отрешенно, как будто догадываясь, что им больше не суждено увидеться.
Европа
Мы не знаем точно, как пара выехала из страны, известно лишь, что это было непросто. В дальнейшем Ачария писал, что считает советскую революцию «банкротством коммунистической политики». Магда и Ачария выбрали Берлин, в это время ставший одной из столиц русской эмиграции: русскоговорящие составляли 20% населения города. Несмотря на это и на то, что жизнь в Берлине, по сравнению с другими европейскими столицами, была дешева, устроиться им было непросто. Магда выехала с советским загранпаспортом, статус же Ачарии был и вовсе непонятным — из Индии он бежал под угрозой ареста и теперь стал на родине персоной нон грата. Таким образом, им приходится платить за проживание в стране довольно высокий налог для иностранцев. Ачария пытается доказать, что он уже несколько лет жил в Германии, и подает документы на британский паспорт. Он продолжает работать как журналист, теперь уже для изданий в Индии, но зарабатывает совсем немного.
Известно, что Магда начинает зарабатывать продажей своих работ. Она не была активна в среде эмигрантов. Но за время жизни в Германии сблизилась с еврейской общиной, иллюстрировала еврейский календарь и азбуку. Участвовала как минимум в двух выставках. А в 1928 году прошла ее персональная выставка в Galerie Casper, и рецензию на нее в газете «Руль» написал Владимир Набоков:
«Человек, у которого есть чувство красок, счастлив в счастливом мире, где проливной дождь — не предвестник насморка, а прекрасный перелив на асфальте, и где на ничтожнейшем предмете обихода горит обольстительный блик. У г-жи Нахман-Ачария это чувство есть, и она умеет им пользоваться полностью».
С Набоковыми Магда познакомилась через свою подругу-пианистку, которая приходилась двоюродной сестрой Вере Набоковой. В их доме они стали своими. Ачария приносил Владимиру книги из библиотеки для работы над романом «Дар». А Магда создала пастельные портреты и Веры, и Владимира, и его матери Елены Ивановны. Исследователь Набокова Эндрю Филд так описывает портрет Набокова:
«…Он смотрит на нас с картины не только как человек, который точно знает, кто он и чего может достигнуть, а также чего уже достиг. Он еще молод, но он обладает особой верой в себя. Снимки этого периода… не схватывают этого качества его личности с той же отчетливостью, что работа Магды Нахман-Ачарии».
К сожалению, оригиналы этих работ исчезли. После войны Набоковы даже пытались разыскать картины, поместив объявление в газеты, но сделать этого не удалось.
Многие эмигранты начинают покидать Германию — не только из-за роста цен, но и из-за накаляющейся политической обстановки. Супруги Ачария не могут этого сделать. В Индии сам Ачария будет немедленно арестован, в СССР же, скорее всего, его или их обоих будет ждать то же самое. Магда наверняка знает, что несколько членов ее семьи уже репрессированы.
Только к 1934 году, благодаря хлопотам покровителей, Ачария и Магда получают документы для поездок по Европе и немедленно уезжают в Швейцарию, где живет одна из сестер Нахман. Примерно в это же время им приходит разрешение на возвращение в Индию.
А уже в 1937-м году работы Нахман демонстрируются на печально известной выставке «Дегенеративное искусство» вместе с картинами других авангардных художников — и потом уничтожаются.
Бомбей
Семья Ачарии была из Мадраса, однако они стали жить в Бомбее, более открытом к иностранцам. В Мадрасе же Ачарию ждала жена, с которой он был обручен в 15 лет, как тогда было принято, по решению семьи. Видимо, он приехал в Индию первым, затем, спустя примерно год, в 1936-м, смогла выехать и Магда. Ей опять приходится начинать всё заново — здесь, на другом конце света, ее никто не ждет и не знает.
Бомбей в это время — город артистической интеллигенции. Ачария отходит от активной политической деятельности, но продолжает исповедовать идеалы анархо-коммунизма и остается последователем Бакунина. Насколько Магда разделяла его политические взгляды — неизвестно, никаких сведений об этом нет. Она была предана мужу, вместе они прожили всю жизнь, а политика в новой России ее, безусловно, не радовала, но открыто Магда об этом не высказывалась, предпочитая заниматься творчеством.
Когда картины Магды не приняли для международной выставки индийских художников в 1947 году, она в сердцах писала отборочной комиссии:
«Я думаю, что будучи 25 лет замужем за индийцем и пройдя с ним через все невзгоды, лишения и опасности изгнания и будучи гражданкой Индии, я имею право принять участие в выставке индийских художников. Более того, Индия не состоит из одного этноса. В конце концов, предубеждение против меня — это в основном предубеждение против цвета моей кожи, и трудно понять, как люди, которые пострадали от расизма, могут применять те же критерии к другим».
Магда не совсем вписывалась в рамки: для индийцев ее искусство было слишком европейским, а европейцы, жившие в Бомбее, не принимали ее за свою, потому что она была замужем за индийцем.
Тем не менее она вступила в Бомбейское художественное общество и постепенно стала уважаемой художницей. Но этот путь занял годы.
Несмотря на такие неудачи, Магда активно работала и много выставлялась. В очерке, написанном о Магде в 1948 году, куратор местного музея Герман Гетц написал так:
«Искусство Магды Нахман — зрелое, далекое от шума и суеты рынка; искусство молчаливой души, русское по своим традициям, интернациональное по своим качествам, индийское в своей глубокой и нежной чуткости».
Рецензии на ее работы постоянно публиковались в местной прессе:
«В ее картинах присутствуют спокойная объективность и точность выражения».
«Ее портреты индийцев и индианок, одиноких и в группах, несут в себе эту мечтательную отрешенность».
Магда пишет много портретов — увы, большинство из них сегодня анонимно: молодой человек в чалме, женщина в накидке, ребенок, крестьяне, как правило, в национальных костюмах, смотрят ясно и прямо на зрителя. Лица детальны и реалистичны, художница, любуясь, внимательно передает особенности внешности каждого своего героя или героини — прически, форму глаз и бровей, оттенок кожи. Видно, что она рисует не «национальные типажи», а конкретного человека, личность.
К сожалению, сегодня работы Магды Нахман индийского периода не сосредоточены ни в одном музее, лишь время от времени они всплывают на аукционах и в галереях. После смерти Магды в 1951 году общественность Бомбея, спохватившись, отдавала ей дань в заметках и воспоминаниях, с удивлением обнаружив, как много людей благодарны художнице за ее молчаливую и доброжелательную позицию. Она давала уроки, писала портреты, выставляла свои работы, писала крестьян, детей, пейзажи — и оказалось, что всё это, вместе с ее личностью, дышало человечностью и любовью к окружавшим ее людям. Незаметно для окружающих, Магда Нахман оставила глубокий след в искусстве молодых индийских художников, которые через нее соприкоснулись с традициями русской художественной школы начала ХХ века.
В рецензии на ее посмертную выставку Магду назвали «великой маленькой леди художественного Бомбея».
Ачария умер три года спустя, не успев организовать выставку жены в Лондоне. Сейчас мы знаем так много об истории художницы благодаря интересу к ней американской исследовательницы Лины Бернштейн, написавшей книгу «Магда Нахман. Художник в изгнании». Белые пятна в истории женщин в искусстве раскрывают сами женщины.