Среди самых видных деятелей Большого общества пропаганды мы видим одаренных поэтов
Сергей Синегуб, Дмитрий Клеменц и Феликс Волховской вошли в историю русской гражданской поэзии главным образом как тюремные поэты, создавшие свои наиболее значительные произведения в Петропавловской крепости и на каторге. Но они же были певцами «хождения в народ», поэтами- пропагандистами, учившими фабричных и крестьян понимать революционную поэзию. Сергей Синегуб, самый популярный среди поэтов-народников 70-х годов, был арестован осенью 1873 года, когда только еще начиналось «хождение в народ». Среди бумаг, захваченных жандармами у петербургских рабочих, обучавшихся в кружке, где вели занятия Синегуб и Кравминский, были обнаружены не только поэмы-былины об Илье Муромце и Степане Разине, но и несколько революционных стихотворений, автором которых был Синегуб.
Одно из таких стихотворений, названное «К рабочему народу», обращено к трудовому люду, прежде всего к угнетенным русским крестьянам. С фабричными и крестьянами поэт-пропагандист разговаривает на языке поэтического воззвания. Это несколько необычное стихотворение то звучит как народное причитание о тяжелой жизни трудящихся, то набирает энергию, становится громким, почти гимническим. Смелый призыв и зарифмованные лозунги сменяются революционным маршем: И вот Народ Идет!
Этому воззванию Синегуб придавал огромное значение, он долго вынашивал его, стремясь добиться максимальной энергии стиха, соответствия между мятежным содержанием и формой агитационного монолога. Сергей Синегуб до конца жизни оставался верен традициям революционного прошлого. Защищая в своих письмах гражданское направление в искусстве, в 1904 году он писал П. Ф. Якубовичу: «Когда бог талантом не обидел поэта, сознательное его стремление быть поэтом идейным, быть слугою истины и справедливости таланта его не убьет. Я никак не могу (вместить) — как может идейность помешать человеку быть талантливым, как только талант имеется налицо?
Эту именно тенденцию, что идейное творчество убивает талант, проповедуют и проповедуют мракобесы! Ложь ведь это! И не следует им делать никакой уступки! Неправда! Великие поэты, истинные слуги человечества, всегда были идейными, тенденциозными, и для них их идеи и соответствующие этим идеям чувства всегда были дороже всякой художественности, а если художественность и красота их все-таки не покидала, то лишь потому, что и то и другое были стихийными силами их души. Байрон, Гейне,. Гёте, Шиллер, Шекспир, Пушкин, Лермонтов, Шевченко, Мицкевич, Некрасов,— все решительно тенденциозны, не тенденциозны только простодушные» ’.
Л. Э. Шишко в своих воспоминаниях высоко оценивал роль Синегуба как «одного из талантливейших наших пропагандистов, пропагандиста по натуре, пользовавшегося огромным успехом среди фабричных рабочих Он умел заводить знакомства с рабочими, умел говорить с ними увлекательно и задушевно. Он мог живо и с интересом спорить с рабочими по целым часам о самых разнообразных предметах; он входил в личную психологию каждого из них и в то же время располагал их к себе своею прямотою и искренностью. Рабочие любили его и ценили как учителя; вместе с тем он был поэт и написал для них получившие потом большое распространение „Думы ткача“» *.
Во время жандармского налета на квартиру Синегуба за Невской заставой были найдены «крайне революционные, написанные начерно стихи»: Гей, работники, несите Топоры, ножи с собой. Смело, братья, выходите За свободу в честный бой! Мы под звуки вольных песен Уничтожим подлецов…12 Учитывая, что крестьянин с детских лет приобщен к фольклору, пропагандисты-народники решили продолжить прежние опыты в области создания «народной» поэзии. Такая поэзия должна была быть непременно песенной или близкой декламационному стилю, стилю рабочих гимнов и маршей.
Отсюда стихотворения, написанные «на голос» народных песен («Дубинушки», «Камаринской», «Барыни», «Здравствуй, милая…», «Ах вы сени…»), «удалые» или «протяжные» песни, продолжающие традиции высокой гражданской поэзии. Реальное завоевание народнической поэзии на первом этапе «хождения в народ» состояло не в создании фольклоризированных поэм (поэм-былин и поэм-сказок), но той гражданской лирики, которая получила действительно широкое распространение и признание передовой России. В конечном итоге «былины» (или повести в стихах), созданные в подражание фольклорным жанрам, не превратились в устную поэзию крестьян, не оставили глубокого следа ни в народной словесности, ни в литературе, тогда как стихотворения «Свободушка», «Доля», «Барка», «Дума ткача», «Дума кузнеца» и «Крестьянская песня» запомнились, стали народными песнями и вошли в большую русскую поэзию. Можно даже сказать, что в 1873— 4874 годах русская вольнолюбивая поэзия обогатилась новой и вполне самобытной главой, целым циклом стихотворений революционно-народнического содержания.
Очевидно, что ранняя народническая поэзия многим обязана Некрасову, так же как поэзия Некрасова в какой- то степени испытала влияние потаенной поэзии. Воздействие Некрасова обнаруживается во всех стихах о «чаше народного горя», в самом содержании, в структуре стиха, в какой-то особой задушевной напевности, напоминающей раздольные и грустные народные песни. Вот, например, строки из стихотворения «Свободушка», говорящие о прямом и плодотворном влиянии на его автора музы «мести и печали»: …И народ измученный тяжким сном почил. Только песню длинную тянет да поет, Со страды-невзгодушки стонет да ревет. Стонет в зиму лютую в студеной избе, В мороз по дороженьке в худом армяке. Стонет в лето жаркое в поле за сохой, Вдоль по Волге-матушке с длинной бечевой. Под кнутом, под розгами стонет он в судах, В горькую рекрутчину — в грязных кабаках.
По торной дороженьке, что в Сибирь ведет, Под конвоем скованный стонет да бредет. Но во взволнованной лирике Некрасова и в песнях революционных народников слышится и голос надежды, вера в будущее. Песни и созданы ради этого будущего, их назначение — вселить бодрость в ряды борцов и пробудить крестьянство. Поэзия эпохи «хождения в народ» самым тесным образом соприкасается с пропагандистской прозой. Одни и те же темы и мотивы проходят через стихотворения, сказки и рассказы, они написаны с одного и того же голоса. Одна из самых популярных песен той поры, перешедшая в наследство к другим поколениям,— «Доля»: Эх ты доля, моя доля, Бесталанно горькая! Ты меня ли, моя доля, До Сибири довела? Песня посвящена крестьянину Борунову и поется «на голос»: «Сторона ль моя сторонка…» ;
В основе стихотворения — устный рассказ о крестьянском ходоке (тема, хорошо известная по пропагандистской прозе), о крестьянине Псковской губернии, защитнике народа во время голода 1870 года. Борунов убеждал крестьян, «чтобы они не платили податей, не слушали начальства», собирался дойти до царя, но был схвачен и посажен в тюрьму И по царскому веленью, За прошенье мужиков, Его милости плательщик Сподобился кандалов. Чтобы не оставалось у крестьян никаких иллюзий относительно царя-освободителя, пропагандисты пишут стихотворение «Разговор царя с народом» («Просьба»), где сами мужики с «просьбою несмелою» обращаются к царю: Му ж и к и Доля наша горькая Да житье бедовое: Хлеба нет ни крошечки, Жрем кору сосновую; Скота много пало. Земли больно мало, А оброков много. Ц а р ь Потерпи, ребята, Уповай на богаГ Разговорившиеся мужики напоминают царю и о «многом прочем»: о грабителях-чиновниках, о тяжелой воия- ской повинности, о земле и воле, в общем — о всех своих «нуждишках». Выслушав крестьян, царь отвечает лаконично, с явным раздражением и скрытой угрозой: «Нат- кось! Выкуси!» После этого «выкуси» мужикам становится ясно, что единственный выход для них — восстание против царя. Некрасов прекрасно выразил душевное состояние передовой интеллигенции этих лет в одной строке: «Буря бы грянула, что ли!» Ожидание «бури» проходит через многие стихотворения революционных народников: «Гей, работники, несите…» и «К рабочему народу» Синегуба, «Дума кузнеца» Клеменца, «Барка» (вероятно, коллективно сложенное стихотворение, в создании которого непосредственное участие принимали Клеменц и Синегуб), «Крестьянская песня» Волховского. К решительному действию без всякого промедления призывает «Дума кузнеца»: Нет! Довольно страдать! На людей работать! Кликну я кузнецов! Пик, ножей накуем. Пушек, ядер нальем, И густою толпой За свой труд вековой Мы на битву пойдем — Все вверх дном повернем! Тех, кто тиранил трудящийся народ, «бил дубиной» и «кормил мякиной», в «Барке» уже ведут на расправу («Покидаем бар мы в воду»).
И, наконец, «Крестьянская песня» Волховского зовет к мятежу: Собирайтеся, ребята, поскорей — Грянем песню мы крестьянскую дружней! Та ли песня мать-землицу отберет И ко всем чертям помещиков пошлет! Песня мужественная, волевая, рассчитанная на хоровое исполнение («грянем песню»); с такой песней можно было идти в битву, вести за собой массы. «Крестьянская песня», написанная в Петропавловской крепости в 1875 году и тогда же переправленная на волю, стала любимой песней Петра Алексеева и его друзей, работавших вместе с ним на фабрике. Песенный репертуар пропагандистов-народников постоянно расширялся. В него входили песни, перенятые от предшественников и современников (Рылеева и Александра Бестужева, Огарева и Некрасова, Михайлова и Навроцкого), и песни, только что появившиеся в вольной печати, в частности в двухнедельном обозрении «Вперед!». Так, «Новая песня» Лаврова (в журнальной публикации под таким названием) в 1875 году звучала как торжествующий гимн «хождению в народ». П. Л. Лавров, один из выдающихся представителей революционного народничества и редактор журнала «Вперед!», приветствовал молодежь, двинувшуюся в революционный поход: Вставай, подымайся, рабочий народ! Вставай на врагов, брат голодный! Раздайся крик мести народной! Вперед! !
Не случайно эта песня называлась «новой». Новая в том смысле, что в ней прокламируются важнейшие лозунги массового «хождения в народ», называются главные враги «страждущих братий», с которыми необходима неустанная и решительная борьба («Богачи, кулаки жадной сворой… Твоим потом жиреют обжоры»; «Царь-вампир пьет народную кровь!»), прославляется «вольное царство святого труда». В «Новой песне» зафиксированы (и довольно точно) основные центры движения, топография «хождения в народ»: «От Днепра и до Белого моря, И Поволжье, и дальний Кавказ!». В дальнейшем эта народническая «Новая песня» завоевывает огромную популярность, ее, но уже под названием «Марсельеза», поют во время первомайских демонстраций и в революционные дни 1917 года.
Народнические песни и гимны нельзя рассматривать изолированно от более ранних опытов революционной поэзии, предназначавшихся для народа. Следует учитывать и тот факт, что поэзия эпохи «хождения в народ», вобравшая в себя рабоче-крестьянский фольклор, нашла свое продолжение в пролетарской поэзии, в гимнах и маршах Маяковского. Г. Д. Гачев и В. В. Кожинов пишут: «Традиция жанра обладает громадной устойчивостью. Всматриваясь, например, в «Левый марш» Маяковского, мы можем вдруг прозреть в нем очертания древнегреческого воинского марша, спартанского эмбатерия, созданнного Тиртеем. Здесь мощная и плодотворная жанровая традиция, и Маяковский предстает как законный наследник всей мировой поэзии». Эта характеристика была бы неполной без учета национальных традиций жанра, идущих от древних победных песен и «Слова о полку Игореве». В работе Г. Д. Гачева и В. В. Кожинова между строк говорится и об этом «домашнем» элементе. Цитируя «Левый марш» (повелительные призывы, воззвания, кличи), авторы напоминают: «Все эти кличи — это перекатывающиеся из одного ряда в другой хоровые мужские подбадривания (как в «Дубинушке»: «Эй, ухнем, еще разик, еще раз»), и своим завораживающим ритмом они, как древние магические заговоры, захватывают душу и сердце, так что изгоняются срмнения и человек всем сердцем и радостно отдает себя в распоряжение набатной воли целого» *.
Той же зажигательной силой, бодрящим эмоциональным воздействием обладали русские революционные гимны и песни, создававшиеся специально для того, чтобы увлечь крестьян и фабричных на путь борьбы. «Древние магические заговоры», может быть, тут и ни при чем, но фольклорное хоровое начало, удалые и раздольные народные песни безусловно имеют прямое отношение к волевой и мужественной поэзии «хождения в народ», ко всей гражданской поэзии, особенно трибунной, пропагандистской. Маяковский прекрасно чувствовал социальный оптимизм рабочего фольклора и революционной песенной поэзии, он сам в поэзии возглавил новый поход в народ. В народнических песнях и сказках, как мы видели, отдельные фольклорные мотивы и образы срастаются с политическим содержанием пропаганды. Некрасов и народники стараются привить фольклору современные политические мотивы, создать массовую, народную политическую поэзию, песни и сказки, которые должны закрепиться в устном бытовании, превратиться в новый фольклор.
В этой слитности, нераздельности собственно фольклора и гражданской поэзии, созданной для народа, в этом возросшем влиянии передового общественного сознания на идеологию народа, на его художественное творчество состоит одна из заметных примет времени. Создание революционного «литературного фольклора» явилось крупным завоеванием революционных демократов и народников, решивших начать просвещение народа с революционной пропаганды. Конечно, пропагандистская литература 70-х годов XIX века выходит далеко за пределы фольклорно-литературных замыслов (проблема стилизации), и не исключительно к крестьянам и фабричным она обращена. Некоторые пропагандистские произведения, хотя и тяготеют к поэтике фольклора, фактически имеют глубокие внутренние связи с социально-экономическими и философскими учениями, с теорией и художественным творчеством социалистов- утопистов.
В.Г. Базанов