Петь, чтобы не быть одной. Как народная песня помогает женщинам в регионах проживать горе и находить своих

«Советское время смыло все, что являлось уникальным капиталом локальных культур»

— Почему вы решили изучать фольклор, народные песни?

— Саша: Я была на музыкальном мероприятии с людьми из разных стран. Нам дали задание — на следующий день спеть корневую песню, то есть что-то народное, что большинство людей в твоей стране знает. Я пошла с этой мыслью домой, легла в кровать, начала перебирать разные песни и поняла, что знаю только советские.

Написала знакомой, и она прислала альбом Ольги Сергеевой (фольклорная певица — прим. ред.). Это были акапельные записи, полевые, где она, видимо, дома сидела, и ее кто-то записывал. Я прослушала цикл песен о горевании. Есть такой жанр народной песни, когда люди поют о своих проблемах — огород завял, молодец не любит. После прослушивания песен у меня началась истерика, так я сильно заплакала. В тот момент я поняла, что мало знаю о том, кто я и откуда, и мне хочется больше узнать о культуре моей страны.

— Русина: Похожая история была у героя нашего альманаха Игоря Геннадьевича Носкова. Он живет в Перми и изучает старообрядческую вокальную музыку.  В 80-х он со своим музыкальным коллективом ездил на фестивали. На одном из них понял, что участники из разных стран пели свои народные песни, а Игорь Геннадьевич и его коллектив пели политические, рабочие. Народных песен в репертуаре не было. У него появился исследовательский интерес, он начал ездить в экспедиции и искать фольклорную музыку.

Я и сама осознаю, что сегодня сложно понять, что такое российская культура. В последние четыре года выражение «российская культура» звучит изо всех чайников. Очень много вокруг нее мифологизации, иногда демонизации. И это тоже способствовало тому, что нам с Сашей хотелось посмотреть на это под каким-то более близким углом. Понять, что вообще вложено в это понятие, потому что у него нет определения, которое бы хорошо фиксировало все, что происходит в так называемой российской культуре.

Во время первой экспедиции мы базировались в Суздале. Он стал парадным русским городом, городом возрождения русскости. Там классные площадки, модные кафе, театральные фестивали, терема.

— Саша: Кокошники за шесть тысяч рублей!

— Русина: Да! Но как только ты уезжаешь от этого, видишь, как живут обычные российские люди. Их жизнь очень отличается от кокошника за шесть тысяч рублей.

Я вижу, что во многих сегментах общества появился запрос на изучение своей идентичности. Иногда он выражается в виде кокошника, иногда в виде локальной музыки.

Печаль в том, что когда нужно как-то определиться через культурный капитал, начинается большой затык у всех, потому что советское время смыло все, что являлось уникальным капиталом локальных культур.

Когда мы с Сашей обсуждали итоги нашей экспедиции, то поняли, что будет не очень грубым обобщением сказать: российская история культуры — это потребность перешагнуть через какой-то период изоляции, репрессий или цензуры, чтобы отыскать культурное наследие, которое смылось за этот период.

«У наших героинь нет грантов, зарплат. У них часто даже нет денег, чтобы арендовать автобус и съездить на нем в соседнее село с хором»

— Как вы выбирали регионы для экспедиции?

— Русина: Хотелось сначала попасть в Якутию*, но на это не было денег, и мы выбирали регионы по территориальному принципу. Оказалось, что все гораздо ближе, чем я думала — мы встретили людей, говорящих на карельском, вепсском, коми-пермяцком языках.

— Саша: Мы специально не поехали в Архангельскую область, где много фольклора сохранилось, потому что туда часто ездят с экспедициями. Нам хотелось зафиксировать музыку тех людей, к которым не часто приезжают. Также много фольклора и аутентичных традиций сохранилось в Белгородской области, но туда ехать мы не решились из-за военных действий.

— Вы сосредоточились в проекте именно на женском опыте. С чем это связано?

— Русина: Нам было интересно, как женщины в небольших городах и селах живут и выбирают заниматься вокальной музыкой в любительских коллективах. Мы искали коллективы, у которых нет медийного капитала, которые считаются неизвестными. Нам хотелось показать таких людей, придать громкости их голосам.

Сосредоточились на женском опыте еще и потому, что он более маргинализованный, к нему базово меньше обращаются исследователи. При этом в маленьких населенных пунктах на женщине все держится. Нам хотелось через этот проект привлечь внимание к тем, кому его не хватает. А женщинам его не хватает. Героини нам пишут после выхода альманаха, просят передавать обратную связь по их песням, если люди ее пишут.

— Но при этом мужчины в таких музыкальных коллективах — это редкость.

— Русина: Да, это правда. Но большинство коллективов, с которыми мы встречались, не устраивают отбор к себе по гендерному признаку. Более того, очень большая часть коллективов говорили, что раньше у них был гармонист, но он ушел/уехал/спился/умер, а на смену ему никого найти не удалось. Мужчин там ждут, им там очень рады, но сложилось так, что мужчины редко находят в себе желание, чтобы регулярно ходить на репетиции и так проводить свободное время.

— Получилось узнать, почему женщины выбирают музыку?

— Саша: Потому что музыка — огромная часть их жизни. Это то, что их объединяет. Они вместе с коллективом через музыку проживают радость и горе.

— Русина: Да, музыка для наших героинь — это способ контакта со своим сообществом, способ проживать эмоции и переживания, которые никаким другим образом не проживешь, способ организовать себе досуг, способ выезжать и видеть другие места.

Они все обожают ездить с концертами — даже в соседние села. У наших героинь нет грантов, зарплат, у них часто даже нет денег, чтобы арендовать автобус и съездить на нем в соседнее село с хором. Но они все равно шьют костюмы и проводят концерты.

— Как женщины реагировали на вас в экспедиции?

— Русина: В большинстве случаев наши героини спрашивали, из какого мы СМИ или института. Они не могли поверить, что мы — обычные энтузиастки, которые приехали к ним за свои деньги.

В начале нам нужно было преодолеть недоверие, рассказать, что мы сами занимаемся музыкой и нам это по-человечески интересно. Во время бесед мы быстро поняли, что этими людьми мало кто интересуется без какой-то дополнительной причины в виде “сделать репортаж для местного телевидения и поговорить по стандартному списку вопросов”. Они не привыкли к тому, что кто-то тоже может интересоваться их музыкой просто так.

— Саша: Да, некоторые наши героини вообще даже не думали, что мы до них доедем. В одном месте они забыли, что мы приезжаем. А в процессе разговора уже сказали, что мы делаем хорошее дело, потому что через наш проект молодые люди могут узнавать больше об их культуре.

— А они передают свою культуру молодому поколению?

— Саша: Многим некому ее передавать. Одна женщина в Карелии говорила, что многие молодые люди не знают карельский язык. И тут же добавила, что это они, взрослые, сами в этом виноваты, раз не передавали язык детям. Они очень сильно переживают, что на них культура может закончиться. Дети уезжают из деревень в город и не возвращаются. Это понятно. Мы были в деревнях на 300 человек — там нет работы.

Интересно, что бабушки учат внуков карельскому языку. То есть своим детям они знания не смогли передать, но внукам сейчас — стараются.

«Люди часто поют авторские песни, думая, что они народные»

— Можно ли классифицировать песни, которые вы услышали в экспедициях?

— Саша: В разных местах мы слышали духовный стих — песнопение на глубокую философскую тему, размышление, часто околорелигиозное: про Бога, про смерть. Записали свадебные, поминальные песни, казачьи. Интересно, что в разных деревнях одного региона наши героини пели одну и ту же песню. Это значит, что такая песня характерна для конкретного места. Пытались записать колыбельные, но не получилось.

Еще мы увидели, что люди часто поют авторские песни, думая, что они народные.

— Почему авторская песня воспринимается как народная?

— Саша: Это проблема поиска. Люди, подбирая репертуар, пользуются интернетом, а там много авторских песен, которые представлены как народные.

Народные песни надо искать не в интернете. Нужно идти к бабушкам, просить петь, потом записывать. Народная песня передается, как правило, из уст в уста. Одна наша героиня как раз так и делала — в 70-х ездила по деревням и просила бабушек петь вепсские песни, чтобы записать их для своего хора.

— Русина: Есть еще такой момент, что авторская песня действительно может фольклоризоваться и стать народной. Это «Ой, цветет калина» и даже «День Победы». Такие песни стали частью народной культуры, хотим мы этого или нет, нравится нам это или нет. Так произошло в том числе потому, что в советское время эта музыка насаждалась людям.

Также появляются авторы, которые пишут свою музыку внутри какой-то локальной традиции — используют родные сюжеты и мифы, родной язык. Так, в Карелии мы приезжали к коллективу, который поет авторскую музыку Валентины Кирилловны Сабуровой. Это бабушка, пишущая песни на карельском языке.

— Помимо Карелии вы встречали в других регионах коллективы, которые поют современные авторские песни на родном языке?

— Русина: Мы с этим встретились только в Карелии. В Коми-Пермяцком округе (административно-территориальная единица с особым статусом в составе Пермского края — прим. ред.)  люди говорили, что у них нет авторов, которые писали бы авторские песни на своем языке.

— Почему у вас не получилось записать колыбельные?

— Саша: Люди мало их пели. Как нам сказала одна из сотрудниц музея в Карелии, нужно было приезжать 30 лет назад, тогда были живы люди, которые могли спеть колыбельные.

Некоторые героини рассказывали, что им в детстве пели колыбельные о том, что происходило здесь и сейчас. То есть у песни всегда был один мотив, но слова каждый раз разные. Это был некий итог того, что с тобой произошло за день. Такие песни сложно запомнить и передавать.

«Государственный нарратив о величии России и ее культуры мы ни разу не услышали»

— Что вы узнали о региональной идентичности через народную музыку?

— Русина: У людей есть деятельное желание самоопределиться, но не через мегабольшую Россию, империю, большую историю. Этот государственный нарратив о величии России и ее культуры мы ни разу не услышали. Люди определяют себя через то, что их окружает — через речку в их деревне, через лес, через свой дом. Эта потребность самоопределиться в том числе выражается через песни, через изучение своей локальной музыки.

— А вам самим удалось понять, из чего состоит ваша личная культура, что вам импонирует из опыта ваших героинь и текстов фольклорных песен, которые вы услышали?

— Русина: Я поняла, что нас гораздо больше вещей объединяет, чем разъединяет. Я не могу определить до конца, что вложено в мою личную культуру. Хотя, думаю, что это, как и у наших героинь, связь с землей.

Но самое важное — это желание иметь сообщество, иметь своих людей, которые разделяют с тобой ежедневность. Многие наши героини начали петь вместе из этого желания, не из того, что они какие-то великие певицы и не из того, что им был интересен фольклор. Музыка стала инструментом объединения.

— Саша: А народная музыка — она же как раз про то, что люди объединяются и поют вместе. Неважно, умеешь ты петь или нет, ты все равно включаешься в этот процесс, потому что это привычно нам как людям.

Я во время экспедиции поняла, что печаль — элемент моей культуры. Есть жанр: песни о страдании. В этом, думаю, есть какая-то правда. Когда ты оказываешься в поле, где только что растаял снег или еще не растаял, серое небо, тебе печально. Ты понимаешь, что в жизни есть страдание, и ты это принимаешь через повседневные ритуалы, которые в народе сопровождаются песней.

*Якутия — экзоним (название, данное извне), закрепившийся в русском языке. Самоназвание региона на языке коренного народа — Саха Сирэ (в переводе «Земля Саха»), а самоназвание народа — саха. В официальном наименовании субъекта — Республика Саха (Якутия) — обе формы признаны равнозначными. Использование самоназвания считается более корректным и предпочтительным в контексте деколонизации культуры и уважения к идентичности.