Белая ворона Николай Гумилёв

На Первую мировую войну Гумилев пошел добровольцем. В сентябре 1917 года Николай Степанович в чине прапорщика оказался в Париже в составе русского экспедиционного корпуса. Он имел поручение разбирать солдатские дела и возникавшие недоразумения. Приходилось ему и сдерживать пыл рвавшихся в революционную Россию политических авантюристов. Так, по воспоминаниям известного по всей Европе анархиста-экспроприатора Виктора Сержа, Гумилев выговаривал ему: "Я традиционалист, монархист, империалист, панславист. Моя сущность истинно русская, сформированная православным христианством. Ваша сущность тоже истинно русская, но совершенно противоположная: спонтанная анархия, беспорядочные убеждения… Я люблю всё русское, даже то, с чем должен бороться, что представляете собою Вы…". Гумилеву пришлось участвовать в (артиллерийском!) усмирении взбунтовавшихся во Франции русских солдат. Вспоминали, что на оружейной батарее, бомбардировавшей осажденный лагерь, он молился: "Господи, спаси Россию и наших русских дураков".

Под новый, 1918 год французский комиссариат был распущен, и Гумилев решил попытать счастья в Англии, где формировались отряды добровольцев для отправки на Месопотамский фронт. Есть мнение, будто поэт легко мог остаться в Англии. Между тем Юрий Зобнин, крупнейший современный исследователь жизни и творчества Гумилева, в книге "Расстрелянный певец Серебряного века" (2014) пишет: "Но российский военный агент в Лондоне смог предложить неприкаянному прапорщику, не имеющему ни суточных, ни подъемных, лишь возвращение в Россию с первым же пароходом".

25 апреля 1918 года Гумилев прибыл в Мурманск. На вокзале документы проверяли советские чиновники. "Ничего! - храбрился поэт. - На войне я пробыл три года, на львов я уже охотился. А вот большевиков еще не видел. Вот и посмотрю. Не так страшен черт…". Он ехал к друзьям, остававшимся в Петрограде и встречавшим смену февраля на октябрь.

В контексте Серебряного века

Николай Степанович, по мировоззрению монархист, был белой вороной в своем окружении. Стоит вспомнить, что говорилось (и думалось) тогда в обществе о Царе - тем контрастней предстанет пред нами образ Гумилева.

Константин Бальмонт сочинил в 1906 году обличительное стихотворение, начинавшееся: "Наш царь - Мукден, наш царь - Цусима" и заканчивавшееся строками: "Кто начал царствовать Ходынкой, / Тот кончит, встав на эшафот". Позже Бальмонт написал "Песни мстителя", в которых изрыгал проклятия за проклятиями, не в состоянии утолить свою ненависть к Царю: "Ты до чрезмерности душою стал калека, / Подобным жить нельзя, ты гнусности печать".

Нина Берберова в своей "Автобиографии. Курсив мой" (1966) называла царя виновником всех бед России ("вел страну от позора к позору двадцать три года") и так писала о его кончине: "никакой так называемой мученической смертью не заплатил за свои ошибки, они остались при нем".

Марина Цветаева сторонилась ненависти и, при всей обличительности, настраивала себя на благодушный лад в стихотворении "Царю на Пасху" (в 1917 году Пасха была 2 апреля - через три недели после ареста Царской семьи):

Пал без славы
Орел двуглавый.
- Царь! - Вы были неправы.

Помянет потомство
Еще не раз -
Византийское вероломство
Ваших ясных глаз.

Ваши судьи -
Гроза и вал!
Царь! Не люди -
Вас Бог взыскал.

Но нынче Пасха
По всей стране,
Спокойно спите
В своем Селе.

Георгий Иванов написал свое знаменитое стихотворение "Эмалевый крестик в петлице" в 1949 году, после многих горьких испытаний военного и послевоенного времени (в частности, отверженности парижской русской эмиграцией за коллаборационизм, который ему приписывали). А в 1933 году опубликовал ряд очерков под общим названием "Книга о последнем царствовании", посвященных главным образом Императрице Александре Федоровне и Анне Вырубовой, - "двум губительницам России". Царь изображен в книге слабым, упрямым - обычный сложившийся образ. Царица у Иванова - властная и экзальтированная, слишком склонная к мистике. И у Царицы, и у Вырубовой, по Иванову, главная страсть - жажда власти. Книга осталась недописанной.

Александр Блок весной и летом 1917 года принимал непосредственное участие в работе Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного Правительства и написал затем книгу "Последние дни императорской власти".В ней он так описывал Царя: "упрямый, но безвольный, нервный, но притупившийся ко всему, изверившийся в людях, задерганный и осторожный на словах, был уже “сам себе не хозяин”".

Не ждать революции, не жаждать ее "очистительной стихии" - было в России начала ХХ века почти неприличным. Первое время после отречения Государя многие люди переживали просто эйфорию. Переживал ее и Сергей Городецкий, сподвижник Гумилева по созданию "Цеха поэтов" (1912).

Городецкий, принявший впоследствии октябрьский переворот и заслуживший признание при советской власти, весной 1917 года в стихотворении "Россия" писал:

Ты в праздник так же величава,
Как прежде в рабской нищете,
Когда и честь твоя и слава
Распяты были на кресте.

<….>

Как я люблю тебя, Россия,
Когда над миром твой народ
Скрижали поднял огневые,
Скрижали вечные свобод.

Вспомним, как отнесся Гумилев к заведомо чуждому ему анархисту. Собратьев по лире он любил и, хотя, к примеру, встретил поэму "Двенадцать" крайне неодобрительно, уважение и теплое отношение к Блоку сохранил.

Храбрый монархист

В отличие от многих, Гумилев ничуть не робел перед большевистской властью. Его смелость соединялась с чертой характера, которую проще всего было бы считать стремлением к эпатажу. Но нет, в этом было не тщеславие, а то, что сейчас называется "драйвом". Гумилев и сам признавался в этом: его ученица Ирина Одоевцева в своей знаменитой книге "На берегах Невы" вспоминала:

Однажды Николай Степанович устроил такое развлечение. Когда в Петербург пригласили делегацию англичан, сочувствовавших новой российской власти, Гумилев и Одоевцева, одетые "под англичан", ходили по Невскому проспекту и громко говорили по-английски. Гумилев изображал англичанина, Одоевцева - его гида. Они восторгались, "англичанин" то и дело задавал вопросы, не только Одоевцевой, но и прохожим, шумно реагировал на ответы. Их действительно принимали за англичан, "отбившихся от своих", собирались, было, принять в них участие и "доставить на трибуны"… Веселья (крайне неосторожного) вышло много. На следующий день Гумилев зашел рассказать о своем experience другу, поэту и переводчику Михаилу Лозинскому. Одоевцева пишет:

"Лозинский отнесся к нашему развлечению очень неодобрительно:

- С огнем играешь, Николай Степанович. А что было бы, если бы вас забрали в милицию?

- Ничего не было бы, - перебил его Гумилев. - Ни­кто тронуть меня не посмеет. Я слишком известен.

Лозинский покачал головой:

- Я совсем не уверен, что не посмеют, если захотят. Не надо "им" подавать повода. Ты слишком легкомыс­лен.

- А ты, Михаил Леонидович, слишком серьезен и благоразумен. Мне скучно без развлечений.

Лозинский не сдавался:

- Никто не мешает тебе развлекаться, чем и как хо­чешь. Только не задевай "их". Оставь "их" в покое!

Гумилев достал свой большой черепаховый портси­гар и постучал папиросой по крышке. Как всегда, когда был раздражен.

- Ты недорезанный буржуй, вот ты кто, Михаил Ле­онидович. Нам друг друга не понять. Тебе бы только покой и возможность работать у себя в кабинете. А мне необходимо vivre dangereusement (играть в опасные игры - фр). Оттого мне вчера и весело было, что все-таки чуточку опасно - в этом ты прав. Без опасности и риска для меня ни веселья, ни даже жизни нет. Но тебе этого не понять…"

Поэт с ученицей много гуляли по Петрограду. "Проходя мимо церкви, - вспоминала Одоевцева, - Гумилев всегда останавли­вался, снимал свою оленью ушастую шапку и истово осенял себя широким крестным знамением, "на страх врагам". Именно "осенял себя крестным знамением", а не просто крестился.

Прохожие смотрели на него с удивлением. Кое-кто шарахался в сторону. Кое-кто смеялся. Зрелище, дейст­вительно, было удивительное. Гумилев, длинный, узко­плечий, в широкой дохе с белым рисунком по подолу, развевающейся как юбка вокруг его тонких ног, без шапки на морозе перед церковью мог казаться не только странным, но и смешным.

Но чтобы в те дни решиться так резко подчеркивать свою приверженность к гонимому "культу", надо было обладать гражданским мужеством. Гражданского мужества у Гумилева было больше, чем требуется. Не меньше, чем легкомыслия.

Однажды на вечере поэзии у балтфлотцев, читая свои африканские стихи, он особенно громко и отчет­ливо проскандировал:

Я бельгийский ему подарил пистолет

И портрет моего государя.

По залу прокатился протестующий ропот. Не­сколько матросов вскочило. Гумилев продолжал читать спокойно и громко (стихотворение "Галла" (1918), до конца оставалось прочесть две строфы), будто не замечая, не удостаивая вниманием возмущенных слушателей.

Закончив чтение, он скрестил руки на груди и спокойно обвел зал своими косыми глазами, ожидая аплодисментов.

Гумилев ждал и смотрел на матросов, матросы смотрели на него.

И аплодисменты вдруг прорвались, загремели, за­грохотали. Всем стало ясно: Гумилев победил. Так ему здесь еще никогда не аплодировали.

- А была минута, мне даже страшно стало, - расска­зывал он, возвращаясь со мной с вечера. - Ведь мог же какой-нибудь товарищ-матрос "краса и гордость крас­ного флота", вынуть свой небельгийский пистолет и пальнуть в меня, как палил в "портрет моего государя". И, заметьте, без всяких для себя неприятных последст­вий. В революционном порыве, так сказать.

Я, сидя в первом ряду между двумя балтфлотцами, так испугалась, что у меня, несмотря на жару в зале, по­холодели ноги и руки. Но я не думала, что и Гумилеву было страшно.

И даже очень страшно, - подтвердил Гумилев. - А как же иначе? <…> Но необходимо уметь преодолеть страх, а главное, не показывать вида, что боишься. Этим я сегодня и подчинил их себе. И до чего приятно. Будто я в Африке на львов поохотился".

"Но святой Георгий тронул дважды / Пулею нетронутую грудь"

В конце апреля 1916 года у Гумилева возникло сильное воспаление легких. Поэт прибыл в лазарет Большого дворца в Царском Селе. Главным врачом лазарета была Вера Игнатьевна Гедройц, одна из первых в России женщин-хирургов, участница русско-японской войны и… член "Цеха поэтов", хорошо знакомая Гумилеву, писавшая под псевдонимом "Сергей Гедройц". Именно она обучила Императрицу и старших великих княжон медсестринскому делу, она же рассказала о поэте Императрице - и Александра Федоровна проявила личное попечение в благоустройстве Гумилева на месте лечения. В порыве благодарности, он написал - в стиле оды - "Послание в путешествие Ее Императорскому Величеству и Их Императорским Высочествам Великим Княжнам Татьяне и Ольге" (августейшие особы ехали в это время в Крым из Могилева, где посещали в Ставке Государя). "Послание" станет предметом первого общения Царицы с поэтом: вернувшись в Царское Село, она лично выразит ему благодарность.

Гумилев общался с Императрицей и с великими княжнами Ольгой и Татьяной. По его словам, он написал стихотворение, посвященное Ольге Николаевне - к сожалению, оно до сих пор не найдено. Возможно, он общался и с младшими царевнами - во всяком случае, на день рождения великой княжны Анастасии (5 июня) он написалстихотворение, начинавшееся строфой:

Сегодня день Анастасии,
И мы хотим, чтоб через нас
Любовь и ласка всей России
К Вам благодарно донеслась.

Автограф, как можно видеть, подписан еще несколькими офицерами.

Стихи в специальную тетрадь

Перед революцией Царицу многие ненавидели и считали "во всем виноватой". Выдержать подобную "ауру" могла только святая. К сожалению, о стихотворении, посвященном Гумилевым Императрице, не известно ничего, кроме даты создания:

Пока бросает ураганами
Державный Вождь свои полки,
Вы наклоняетесь над ранами
С глазами полными тоски.

И имя Вашего Величества
Не позабудется доколь
Смиряет смерть любви владычество
И ласка утешает боль.

Несчастных кроткая заступница,
России милая сестра,
Где Вы проходите как путница,
Там от цветов земля пестра.

Мы молим: сделай Бог Вас радостной,
А в трудный час и скорбный час
Да снизойдет к Вам Ангел благостный,
Как Вы нисходите до нас.

7 июня 1916 5-го гусарского Александрийского Вашего Величества полка прапорщик Гумилев.

Оно было написано в ту тетрадь, где офицеры, находившиеся на излечении в лазарете Большого дворца, оставляли свои автографы, видимо, на прощание. Так поступил и поэт: 7 июня считается днем его отъезда из Царского Села.

Монархизм Гумилева шел от сердца. Георгий Иванов в упомянутом стихотворении "Эмалевый крестик" упоминает Государя косвенно: поэт смотрит не на него, а лишь на сукно тужурки. Думается, вот почему: он честно осознает свою принадлежность к тому поколению людей, которые в глаза Царю посмотреть не могли бы. Гумилев- мог.