Памяти возвращения памяти: заметки об Александре Тимофеевском и русской культурной журналистике
Для меня очень важно, чтобы этот текст появился в Перми. Возможно, я несколько с искажённой оптикой смотрю на вещи, но та история, которую создавал Александр Тимофеевский — она не про точку на карте, не про тусовку, как нечто отдельно взятое, но про общность языка — пусть будет лейтмотивом то, что употребление всех слов неслучайно. Один из его проектов назывался Global Rus — один из ранних экспериментов с новыми медиа, совершенно неважно, в какой ты точке на карте. То, что делал Тимофеевский, важно везде, где говорят или мыслят на русском языке.
Что такое жизнь языка и жизнь культуры, которая с ним неразрывно связана? Это история про создание образов из слов, а за счёт этих образов определенной оптики — самого способа, как мы смотрим на вещи. Это в определённом роде генерирование мироощущения, соотнесения себя со всеми внешними объектами посредством очень живой субстанции — самого русского языка. Его мысль — очень живая, она многое связывает — Сицилию с Новгородом, актёра Леонова с идеей «российскости», новую российскую словесность — с XIX веком. Ткань сшивается так, что получаются не просто костюмы по заготовленным лекалам, но новые образы.
Сейчас мы слабо представляем себе реальность поздних девяностых и начала девяностых годов, а если и представляем, то о многом забыли, но это вязкая, болотистая реальность, где возникает, как новое, Сталин и Бродский, Булгаков и Мишель Фуко. Информация, культурные пласты, новые и републикации нахлынывают волнами, сто с небольшим лет культуры поднимаются из небытия одномоментно — и Тимофеевский был одним из тех, кто помогал этот поток сортировать, помогал его склеивать.
Кем он был ещё? В одном из своих последних публичных выступлений он назвал себя блогером, и в этом есть определённая ирония. Вся его жизнь связана со словом, но в плане профессии ни одним словом не описывается. Так бывает — когда ты всю свою жизнь читаешь то, что пишут, и то, как пишут другие, начинаешь чуть меньше ценить то, что пишешь сам. Отчасти поэтому и книжек только две.
Его можно было бы назвать журналистом, киноведом, редактором, но эти слова не описывают его главной, общественно важной, нарочно канцеляритом, функции: он в первую очередь направлял и развивал собеседника в сторону лучшего. Собеседник мог быть с ним в одной квартире, а мог быть на другой стороне печатного слова или вообще провода. Он и сам видел в этом свою задачу, очерчивая и институализируя. Самой заметной будет точка начала девяностых — и опять без должности: даже сейчас трудно вспомнить, как она называлась — советник Яковлева, первый читатель, генеральный стратег? Но важно, что было сделано в реальности: именно ему мы обязаны тому, как звучал «Коммерсант». Это мышление было императивным — не исходить из сейчас, а создавать идеальное. Сам он об этом сказал ещё в 1995 году в интервью газете «Сегодня», позволю себе большую цитату:
«Неверно, что „Коммерсант“ — газета для богатых. Это газета долженствования, она задумывалась как издание в некотором смысле идеальное, рисующее образ жизни и тип мирочувствования, которые должны быть и которым нужно следовать. Все это связано с концепцией газеты, разработкой которой я занимался. Это концепция либерально-консервативного толстого ежедневного издания, где жизнь, размеренная и спокойная, описывается соответственно — то есть размеренно и спокойно. И культура в таком издании должна быть, с одной стороны, фундаментальной, а с другой — лишенной, скажем, присущих „Московскому комсомольцу“ желтизны и попсовости. Она, безусловно, должна быть выше читательских представлений о том, что такое культура. Мы не можем в качестве ньюсмейкера рассматривать Алёну Апину, даже если Алёна Апина является главным ньюсмейкером наших читателей. В толстой буржуазной газете культура есть слагаемое престижа. Она может выглядеть в известной степени эзотеричной и даже, если хотите, не всегда понятной — это не имеет ровно никакого значения...»
Во что это вылилось в реальности? Не вознесясь над нашим чисто российским контекстом, детали скроются. Но стоит почитать New York Times, The Guardian и прочую иноязычную прессу схожего с «Коммерсантом» мейнстримного формата, чтобы почувствовать — во всём мире дело обстоит немного не так. В общем и целом Тимофеевский в 1995 году прав: культура с очевидностью — элемент престижа, рецензии выпускаются на элитарные, сложные вещи, но есть и разница — иноязычная пресса, особенно если перенестись на уровень пониже, чем вышеназванные газеты, всё же тяготеет к суждениям в духе «Buyer’s guide». Пластинке оценка и размышления немного феноменологические, без попытки соотнести с наиболее широким контекстом — стоит ли она, виниловая, затраченного на её прослушивание времени или не стоит.
Отдел культуры «Коммерсанта» почти с самого начала работал не так. Если во всём мире журналистами работают и работали в первую очередь журналисты (по диплому и по профессии), то в девяностые в России сложилась парадоксальная картина. Отделы культуры газет и глянца сплошь состоят из людей со степенью — это и Екатерина Дёготь, в чьей биографии теоретический отдел Третьяковской галереи, и Марина Давыдова, крупнейший специалист по английскому театру восемнадцатого века, и Григорий Ревзин, кандидат искусствоведения с диссертацией по древнерусскому зодчеству. В Штатах, например, люди такого уровня образования и компетенций никогда не пишут в еженедельном формате, могут и на тех же площадках, но с другой периодичность.
Но поэт в России больше, чем поэт, а культурная журналистика значительно больше, чем культурная журналистика — и стремится на то место, что раньше занимала поэзия. Евгений Евтушенко, кстати, когда в «Братской ГЭС» про Россию рассказывал, имел в виду, что литература берёт на себя не только её, литературы, функции, но и философии, критики, журналистики. В силу ряда исторических причин. А в девяностые годы по ряду похожих причин произошёл обратный размен — журналистика стала литературой, но кроме того, занялась воспитанием мироощущения.
«Коммерсант» был первым камнем, но то, каким его Тимофеевский создал, оказалось крайне влиятельным. «Независимая газета», «Известия», «Афиша», Openspace — все эти издания приняли на себя установленную рамку и принялись в своих текстах о культурных артефактах расширять контекст: музыка не только с музыкой связана, а архитектура — быть может и с музыкой. Идея типа текста оказалась настолько влиятельной, что вышла и в спорт, можно посмотреть на тексты Станислава Гридасова и Игоря Порошина. Компьютерные игры — в ту же корзину. Был журнал «Game.EXE», что вещал на всю страну о том, что game dev есть искусство, рассматривал повествовательные конструкции и не был никакой маргинальщиной. Журналистское слово в России через образ живёт.
Сам Александр Тимофеевский проектировал и построил Global Rus — цифровой «прото-Сноб», «Русский телеграф» — «Коммерсант», оторвавшийся ввысь, умерший во время дефолтного кризиса, и «Русскую жизнь» — журнал-икону, целиком и полностью посвященный жанру колонки. Журнал в стихах или журнал в письмах, если угодно, продолжая Евтушенко-образную аналогию. Переписка Тимофеевского, бывшего шеф-редактором журнала, с Татьяной Толстой — регулярная рубрика, так что не очень и за уши. «Русская жизнь» была внекорпоративным изданием — на её страницах сходились разные люди, поводы и тексты были разные — от музея Тургенева в Орле до смерти Дмитрия Пригова. Это был один из немногих журналов, что скреплял пространство, страну — куда не плюнь, везде жизнь, везде русское слово, везде пишут и везде говорят. Сейчас эту функцию во многом выполняет русскоязычный «Фейсбук», но он стал таким, потому что такими были русскоязычные культурные СМИ, и именно в них пестовался и создавался этот новый язык.
О том, кем был Александр Тимофеевский ещё при жизни, лучше всех написал Максим Семеляк, но и о культурной журналистике стоило замолвить слово.