Интервью с Сергеем Соломоновым, сотрудником женской колонии для несовершеннолетних
Подростки в колониях умеют создавать персональный ад для тех, кто им не нравится, и манипулировать взрослыми. Почему к девочкам-подросткам приходилось подсаживать «мамок» и как внутри закрытой системы рождалась иерархия, не свойственная даже взрослым женским тюрьмам? Бывший сотрудник колонии для девочек Сергей Соломонов рассказывает автору «Сноба» Александру Юдину о своей необычной работе.
Вы работали надзирателем в «Крестах» и женском СИЗО № 4, были в Рязанской трудовой колонии для несовершеннолетних. Разные учреждения внутри одной системы — пенитенциарной. Как вы вообще в ней оказались? И сколько вам тогда было лет?
В эту систему я попал почти случайно — сразу после армии, мне тогда был 21 год. Работал контролёром (надзирателем) в питерском СИЗО «Кресты». Там были все категории заключённых, даже отделение смертников. До 1989 года в «Крестах», в девятом корпусе — его ещё называли «девяткой», — содержались женщины и несовершеннолетние девочки. Потом открыли новый женский СИЗО на ул. Академика Лебедева (потому он получил название «Лебедевка»), куда перевели весь женский корпус и часть крестовского персонала, включая меня. Я к тому времени заканчивал юрфак Ленинградского госуниверситета, претендовал на офицерскую должность. Но взрослых воспитывать мне не доверили. Стал стажироваться на малолетке. Тогда девчонок по меркам СИЗО было очень много — 90 человек. Мне к тому времени исполнилось 27, и подопечные были младше меня лет на 10–12.
Сегодня в России всего три воспитательные колонии для несовершеннолетних девушек — в Можайске, Томске и Новом Осколе, — и в каждой по 50–60 человек. При этом штат — воспитатели, режимники, психологи. Тогда на меня одного приходилось 90. В те времена девочек сажали гораздо чаще и по разным статьям. Не только за убийства — могли отправить и за групповую кражу. Помню голубоглазую куклу с кудряшками, ей 14 было всего. Села за групповую кражу. Я запомнил обвинительное заключение: «В составе группы лиц незаконно проникла в чужую квартиру, откуда тайно похитила два килограмма шоколадных конфет, духи, губную помаду, бижутерию в виде различных украшений, прыгающего по квартире кролика». Всё перечислено строгим юридическим языком, и вдруг прыгающий кролик.
— Кролик-то тебе зачем? — спрашивает опер.
— Он хорошенький, — отвечает.
Её потом Кроликом прозвали. Не все такие были. Были и вполне, скажу так, взрослообразные. Одна из них, 17-летняя особа с тяжёлым взглядом, убила товарку, разбив о её голову 20 бутылок. И взрослые зэчки, и администрация иногда называли малолеток «мартышками» — за неугомонность и постоянную мелкокриминальную движуху. Девочки резались, дрались, устраивали конфликты. Приходилось придумывать хитрые схемы, тасовать их по камерам, чтобы поддерживать хоть какой-то баланс дисциплины.
А летом 1990 года я стажировался в Рязанской ВТК. В университете общего профиля не изучают такой узкоспециальный пласт, как субкультура девочек-уголовниц и особенности воспитательной работы с ними. А в Рязани столкнулся с этим вплотную.
В чём особенность именно «женской» подростковой колонии?
У взрослых женщин в местах лишения свободы жёсткой кастовой структуры почти нет. А вот у несовершеннолетних она формируется очень чётко — если их много и если администрация не справляется. Когда в колонии больше ста девочек и сотрудников мало, возникает неформальное уголовное самоуправление. Иерархия, по сути, копирует взрослую уголовную модель. Но имеет свои особенности, присущие именно девочкам. Самый верх — «авторитетки» (или «звездачи» — назовём их так). Это девочки, которые задают правила, контролируют остальных. Ниже — «пацанки», они же «правильные девки». По сути своей, нейтральные, их большинство. Они держатся с достоинством, могут постоять за себя, особо не сотрудничают с администрацией, но и не примыкают к лидерам. Далее — «машки», они же «простушки». А в самом низу — «задрыги», «шкуры» и «униженки». Это те, кого по разным причинам отвергает сама среда: за воровство у своих, детоубийство и т. д. По внешнему виду девочки, её поведению видно, какое место в иерархии она занимает. Авторитетки ходили в ушитых по фигуре платьях и в гетрах. У «машек» платья мешком.
Деление на касты, вся эта уголовная субкультура — парадокс именно женской малолетки. Взрослым женщинам, повторюсь, не свойственно таким образом группироваться в местах лишения свободы.
Тогда почему взрослая мужская иерархия переносится на подростков?
Особенности пубертатного возраста. Подавляющее большинство девочек не знают материнства, у них ещё нет своих детей. Поэтому в условиях изоляции незрелого однополого социума, да ещё и уголовного, нет иммунитета к жестокости. Взрослые женщины, у которых дети и семья, подобной ерундой (кто там «машка», кто «пацанка», а кто «шкура») не занимаются и на касты друг друга не делят. Вдобавок, если не хватает персонала и нет надлежащего контроля за девочками, то сразу включаются иные, чем на свободе, механизмы выживания. По сути, естественный отбор: кто угнетатель, а кто угнетённый.
Если в колонии больше ста девочек и сотрудников мало, то начинается саморегуляция. Появляются лидеры, формируются группы, возникает разделение на «сильных» и «слабых». Это не подростковая, не молодёжная субкультура в привычном смысле. Это именно уголовная тема, которая существует только в условиях мест лишения свободы: статус, влияние, подчинение. Причём в СИЗО такая субкультура, как деление на касты, не проявляется. Только в колонии, где девчонки сидят годами.
Девушки, как и юноши, очень чувствительны к вопросам власти и признания. В замкнутом пространстве эта потребность обостряется (прямо как в романе Голдинга «Повелитель мух»). И если правила не задаёт администрация, их начинает задавать сама среда — и по тюремным принципам. По сути, работает примитивный механизм: выживает тот, кто сильнее или кто сумел встроиться в иерархию. Это не искусственная модель и не навязанная схема. Она складывается естественно в условиях изоляции и конкуренции. Так что ошибаются те, кто считает, что девочки — нежные и безобидные создания, не способные конкурировать так же жёстко, как и юноши.
Что вы думали об этой работе до первого дня в колонии? И что изменилось через месяц?
К тому моменту у меня уже был пятилетний стаж работы в СИЗО. Честно говоря, ничего меня прямо наповал не сразило. Я уже видел уголовный контингент. Но у девочек есть особенность, которая сначала сбивает с толку.
Какая?
Ангельская внешность. Маленькие, «метр с кепкой», в фуфайках, в кирзовых сапогах — зимой стоят на построении, закутанные в платки. Ну просто дети. И не пожалеть их может только каменное сердце. А потом читаешь личные дела. Убийства, тяжёлые наркотики, жестокие преступления. И постепенно возвращаешься к реальности. Начинаешь смотреть на них без иллюзий. Опытные наставники постоянно говорили: «У девочек своя специфика». Они умеют манипулировать. Сначала создают образ нежных, обиженных, которых хочется защитить, дать конфетку. Но если поведёшься на это, они сразу сядут на голову. Золотую середину в подходе к такому контингенту находишь не сразу.
Главный вопрос, который долго меня мучил: сколько в этой системе должно быть человечности? Какова мера гуманизма? Больше жалеть этих полудетей или потерпевших? В литературе об этом почти не пишут. Есть два крайних взгляда: либо «заключённый — жертва, он заслуживает снисхождения», либо «зэк — враг, никакой жалости». Я для себя выработал другое, третье правило: «как вы со мной, так и я с вами». Изначально ко всем без исключения относился по-человечески. Среди моих подопечных были хулиганки, клофелинщицы и даже была отцеубийца. Но приходилось и с ними находить общий язык.
Человеческое отношение — залог порядка. Но если переходили допустимые границы, отвечал жёстко. Избирательное отношение и есть золотая середина, та самая мера гуманизма. Что заслужил — то и получи. Ничего другого практика не выработала.
А бывало ли, что по-другому они просто не понимали? Приходилось применять силу?
В те годы в СИЗО и колонии существовали дисциплинарные меры. Например, на «Лебедевке» был так называемый «стакан» — одиночный бокс без окна, где человек мог располагаться стоя или сидя. Особо буйную могли поместить туда на несколько часов. Позже эти меры признали негуманными, и в 90-е «стаканы» окончательно демонтировали. Был и карцер — дисциплинарный изолятор. Одиночное содержание, жёсткий режим. Нары откидывались только на ночь. Это уже серьёзная мера. Очень угнетает психически и физически. Порой подопечные просто не оставляли выбора. Ты можешь вывернуться наизнанку — от сурового начальника до гуманиста. Но всё равно найдутся те, для кого ты «мусорила». Жёсткие наказания в подобных заведениях практикуются во всём мире.
Что нужно было сделать, чтобы в карцер попасть?
Чаще всего это была грубость по отношению к администрации, ну прям откровенное хамство, драки. Межкамерная связь — передача записок с помощью верёвок. Хранение запрещённых предметов — например, лезвий. За татуировки себе или другим…
Вас что-то особенно поразило в их поведении? Кто вам особенно запомнился?
Помню одну девочку Женю, ей было семнадцать. Она убила отчима — ударила топором, требуя деньги на дозу. Рубанула также и мачеху. Но последняя, слава богу, выжила. По приговору Хромая Джейн (как её прозвали малолетки) получила десять лет. С детства у неё было повреждено сухожилие на ноге, поэтому хромала. В колонии создала группу из семи девочек. Вместе они кошмарили весь отряд. Администрации пришлось эту компанию разогнать. Женю вернули из колонии в СИЗО — при обыске в отряде нашли пакетик с наркотиками. По правде говоря, я ожидал увидеть что-то демоническое. Но у Жени оказалось кукольное личико, голубые глаза и пушистые ресницы. Речь — без мата, ни одной татуировки. При этом умела создать персональный ад для любой сокамерницы, которая ей не нравилась. Причём действовала чужими руками. Стравливала, настраивала, ломала морально. Увечная девочка-убийца с красивым лицом и тёмною душою. Хитрая и изворотливая. Ни на одном нарушении её так и не поймали. Это вот самая яркая.
Похожую по психотипу больше не встретил никогда. Все свободно вздохнули, когда её увезли обратно в зону.
Ещё поразило сочетание в девчоночьем контингенте злобы и нежности. Девочки могут обниматься, делиться конфетками, звать друг друга «Ленусик», «Викуся». И в следующий момент совершенно спокойно сунуть подружке в спину моральную заточку: подставить, настучать на неё. Кстати, стучать друг на друга на женской малолетке не зазорно, в порядке вещей. Есть ещё демонстративные формы поведения. Например, так называемые «склонницы» — девочки, которые режут себя в целях шантажа. Делают это кроваво, но безопасно — знают, как не задеть жизненно важные места.
Помню, к нам как-то приехали волонтёры — мужчина в очках и женщина в светлом платье. И прямо перед ними одна из девочек демонстративно вскрыла себе вены — в знак протеста против приговора в 10 лет. Тряхнула рукой, и... кровь залила очки волонтёру и забрызгала светлое платье волонтёрке, буквально в крапинку. Волонтёров как ветром сдуло. Контингент был разный. И самых проблемных приходилось постоянно перемещать — чтобы не собирались в устойчивые группы.
Но был ещё один инструмент. Очень нестандартный.
Какой?
В СИЗО в сложные камеры подсаживали так называемых «мамок». Это взрослые женщины-заключённые с хорошей характеристикой. Формально — такие же осуждённые, но фактически — неформальные наставницы. Им давали определённые поощрения: возможность досрочного освобождения, дополнительные прогулки, доступ к телевизору и т. д. В условиях изоляции это серьёзные стимулы. «Мамки» следили за микроклиматом в камере, помогали администрации. Конечно, на них нельзя было перекладывать воспитательную работу полностью. Но когда один на девяносто человек — без помощников не обойтись. Притом сотрудник пришёл и ушёл. Мамки же круглосуточно следят за подопечными.
Это работало?
По-разному. Среди мамок попадались педагогические таланты. Помню одну — в прошлом у неё юношеский КМС по гимнастике, сидела за экономическое преступление в составе группы. У неё был сильный внутренний стержень. В её камере не было крика, драк, истерик. Утром — зарядка. Днём девочки вязали шарфы и носочки для соседнего детдома. Читали книги. Она умела поддерживать человеческую атмосферу. Даже среди тех, кто сидел за тяжёлые преступления. Буквально считывала душу каждой девчонки, находила ключик к сердцу.
Кто были эти девочки: реальные преступницы или жертвы обстоятельств?
В подавляющем большинстве — ведомые взрослыми. Почти за каждой стоял кто-то старший — мужчина, сожитель, родственник. Девочек использовали. Маленькая, юркая — пролезет в форточку да откроет дверь подельникам. Типа отмычки. Была в Рязани 17-летняя вдова бандита. Впервые такое увидел. Мужа убили, а она участвовала в налётах. Где-нибудь на окраине, в ларьке, под вечер просила бутылку шампанского, вручала продавцу крупную купюру на размен (чтобы выяснить наличие выручки). Через окошко ей передавали товар. Потом поздно вечером, когда темно, возвращалась: давайте коробочку вина, понравилось. Продавец открывал дверь (в окошко коробка не пролезет) — и в этот момент врывались подельники с ножами, грабили ларёк.
Можно ли вообще кого-то исправить в колонии? Работала ли система?
Если честно, пенитенциарная система во всём мире, не только у нас, эффективно выполняет две функции: изоляцию преступника и устрашение. Делают так, чтобы он боялся возвращаться. А вот «исправительное» и «воспитательное» — это сложнее. Во взрослом контингенте это почти не работает. Но женская подростковая колония — редкое исключение. Это, пожалуй, единственный контингент, где воспитательные методики могут дать результат. Девочки очень чутки на доброту и человеческое отношение.
Например, кошка в отряде (хотя это запрещено режимом) заменяет сто лекций о добре. Девочки сразу начинали заботиться, проявлять нежность. Даже самые жёсткие менялись. В колонии по периметру бегала сторожевая собака по кличке Султан. Девчонки, несмотря на запрет администрации, и его подкармливали, любили.
Очень своеобразно применялся принцип коллективной ответственности из системы Макаренко (провинилась одна — наказывают весь отряд). На практике это часто давало обратный эффект. По сути, происходило натравливание всех на одну. Было такое жестокое неформальное наказание — «выталкивание в круг». Провинившуюся, из-за которой наказали всех, окружали, выталкивали в центр и начинали публично оскорблять, даже плеваться в неё. Такое «растаптывание словами».
Гораздо эффективнее были поощрения. В 1990-м в порядке эксперимента стали практиковать редкую по тем временам меру — вывозили их в кино в ближайшее село. Девчонки смотрели на свободу глазами, распахнутыми от восторга. Незабываемо. Не запрещали связь с близкими: они виделись, письма писали, созванивались. Среди них не так много безотцовщины, на самом деле.
Чего они боялись больше всего? Тюрьмы? Родителей? Или выхода на свободу?
Они боялись среды, в которой находились. Боялись друг друга. До ужаса. И не хотели возвращаться в колонию.
Администрация понимала, что на самом деле происходит внутри? Или видела только верхушку айсберга?
Это был перелом эпох — конец 80-х, начало 90-х. Администрация сама была дезориентирована. Сверху спускались циркуляры о гуманизации. Никто не мог понять, где золотая середина: жёстко держать или смягчать режим? Были две крайности. Одни старались работать гуманно. Другие придерживались жёсткой линии. К тому же в колонию начали активно пускать волонтёров, общественников. Они приезжали как в зверинец, глазели по сторонам, будоражили девчонок — и уезжали. А сотрудникам потом приходилось порядок наводить.
Как эта работа повлияла на ваше общение с семьёй? Ловили ли вы себя на том, что «включаете надзирателя» дома?
Если ты проработал в системе больше пяти лет, она уже никогда полностью не отпустит. У меня — семь лет службы, потом почти тридцать лет адвокатской практики. Есть такое понятие — профессиональная деформация. Я для себя это называю «впитыванием худших свойств профессии». На определённом этапе некоторые начинают унижать людей, пользуясь служебным положением (чего я никогда не делал). В разной степени это происходит со многими, кто долго работает с уголовным контингентом. Человеческая психика не железная. Не у всех есть иммунитет, чтобы поставить между собой и профессией глухую стену.