ЛЕВ КОЛОДНЫЙ. ВСЕМ Я ОБЯЗАН «МОСКОВСКОЙ ПРАВДЕ»…
Так совпало, что после факультета журналистики я пришел в «Московскую правду» в 1956 году – том самом, когда Хрущёв сделал знаменитый доклад о культе личности. Это выступление повлияло на все стороны жизни и на характер газет. «Московская правда» являлась органом двух партийных комитетов – Московского городского и Московского областного комитетов КПСС. Она представляла собой ухудшенный вариант «Правды», центрального органа партии, заполнялась скучными статьями. На моё счастье произошло разделение МГК и МК, у каждого из них появилась своя газета. «Московская правда» осталась городской без отдела сельского хозяйства, а у МК появилось «Ленинское знамя». В связи с этим всех сотрудников «Московской правды» вывели за штат – во главе с редактором депутатом Верховного Совета РСФСР и членом бюро МГК и МК партии. В нашу газету пришла команда из «Московского комсомольца» во главе с его редактором Александром Михайловичем Субботиным. При нём начала выходить совершенно другая газета. Поменялись вёрстка, шрифты, размер статей, заголовки, иллюстрации. Пришли новые люди, молодые и талантливые: Галина Кожухова, Эдуард Графов, Юрий Золотарёв, Виталий Мальков… Редакция вместо скучных статей начала публиковать очерки, репортажи, фельетоны, сводки происшествий, заметки из зала суда, стихи… И мне очень повезло, потому что если до этого я являлся внештатным корреспондентом, то в 1958 году мне предложили войти в штат редакции литературным сотрудником. В то время я сидел на двух стульях – занимался на дневном отделении музыкального училища имени Гнесиных и не знал, кем быть – певцом или журналистом. Пригласивший меня в отдел информации Геннадий Проценко, демобилизованный матрос, обучил всему, чего я не узнал на факультете, вылепил из меня репортёра без страха и упрёка. Проблемами тогда не занимался. От отдела информации требовались новости, события, которые в годы «оттепели» постоянно происходили. То было замечательное время. Строились Новые Черёмушки, люди из бараков и коммунальных квартир переезжали в отдельные квартиры в новых домах. Полетел спутник, произошёл триумф космонавтики. В Москве прокладывались МКАД и Новый Арбат, строились тоннели и эстакады на Садовом кольце, сооружались «Лужники» и Дворец съездов в Кремле. Наступил расцвет советской авиации, полетели большие пассажирские самолеты, что меня очень увлекало, и я летал в кабине лётчиков по всему Советскому Союзу, обо всём писал и не знал, что стану москвоведом. Эта тема началась с того, что поднялся на колокольню Ивана Великого. В школьные годы мне попалось на глаза случайно школьное сочинение Лермонтова «Панорама Москвы», то был вид на город с птичьего полёта. Оно мне запомнилось, и я захотел по следам Лермонтова подняться на Ивана Великого. Не сразу мне разрешил это комендант Кремля, генерал Андрей Яковлевич Веденин, он отговаривал: «Что ты там забыл? Там под куполом одни голуби летают». В редакции был правительственный телефон, так называемая «вертушка», и ей я обязан самыми лучшими материалами. Минуя секретарей и заместителей, можно было выходить на первых лиц. Редактор предупредил: «Ты только не звони в ЦК партии». Но я, правда, и туда звонил и не получал отказа. Когда поднялся на колокольню, то увидел, что стена Кремля – широкая, по ней можно на машине проехать. Попросил коменданта разрешить пройти по стене, послав ему перед своим звонком «Вид на Москву с Ивана Великого». Ему репортаж понравился, он дал мне солдата в сопровождение. И я пошёл вокруг Кремля по стенам и башням, это свыше двух километров пути. Дальше – больше. Захотелось побывать в Спасской башне, на куполе Сената, где реет флаг, в подземельях Кремля. Поднялся на Меншикову башню, Шуховскую башню, шпили высотных зданий, звезду высотного здания МГУ. Меня в редакции начали называть башнописцем. Короче говоря, нашёл свою тему: стал писать о самом недоступном и интересном, что есть в городе. Узнал, что старая Москва до войны подверглась тотальному разрушению. Тогда стёрли с лица земли сотни церквей и часовен, Сухареву башню, Красные ворота, Триумфальные ворота, снесли стены Китай-города – то есть самое значительное, самое красивое, и я с болью в сердце начал писать о памятниках Москвы. Служба в редакции открыла мне доступ к самым замечательным современникам: маршалам Георгию Жукову и Александру Василевскому, академику Игорю Курчатову, президенту Академии наук Александрову, Сергею Павловичу Королёву, я нашёл в Москве на Садовом кольце подвал дома, где он в молодости конструировал первые советские ракеты, нашёл ракетодром под Москвой, откуда они взлетели. Статьи в газете стали главами книги «Земная трасса ракеты». Служба в редакции привела к преподаванию на факультете журналистики, где способному студенту третьего курса Шоду Муладжанову посоветовал пройти летнюю практику в «Московской правде», где он её по сей день проходит. Служебные отношения переросли в дружбу с Ильёй Глазуновым, Джуной, Зурабом Церетели, ставшими героями моих книг. В конференц-зале редакции я увидел кинокадры, как миловидная женщина Нинель Кулагина подходит к настенным старинным часам, поднимает руку и двигает маятник, как хочет: замедляет и ускоряет ход. Я был потрясён: как это так? Естественно, встретился с Нинелью в Ленинграде, где она жила, и написал о чудесах. Помимо маятника она раскручивала стрелку компаса и двигала компас по поверхности стола. Это явление называется телекинезом. Материал о ней вызвал бурную реакцию, телефон в редакции разрывался, иностранные корреспонденты хотели видеть эту женщину. И тут же пошли звонки из ЦК и МГК партии, мол, ничего такого быть не может, мысль идеальна, это все выдумки, обман. «Правда» опубликовала реплику «Чудеса в решете», где меня сравнили с Пацюком – гоголевским героем, у которого галушки летели в рот. До телекинеза вышла в «Московской правде» подобная статья, которая прошла без шума. Она называлась «Компас Карла Николаева» и тоже посвящалась необъяснимому явлению. Известный по выступлениям в клубах Вольф Мессинг давал мысленные приказания зрителям, держа их за руку, и выполнял их задания. А у меня с артистом Московского областного театра Карлом Николаевым не было никакого контакта. Я стоял у него за спиной и отдавал мысленно команды: «Подойди к журнальному столику, возьми книгу, открой на десятой странице, возьми ручку, подчеркни первое слово в пятой строке…» И он всё это выполнял! Я поехал с Карлом Николаевым в Ленинград, и он произвёл сеанс дальновидения между Москвой и Ленинградом, потом – между Москвой и Новосибирском. История эта получила продолжение лет через двадцать, когда американцы решили осуществить секретную программу «Звёздные врата». В процессе тестирования одного военного разведчика привели в комнату, где лежал ворох газет на русском языке, в том числе с моими публикациями. Разведчик засунул руку в эти бумаги и вытащил статью о Карле Николаеве. В Штатах этот разведчик за свои деяния в годы «холодной войны» получил титул «Дальновидящий 001», он после её окончания приезжал в Москву. Вот таким образом «Московская правда» повлияла на американскую программу «Звёздные врата», которая длилась двадцать лет и в свою очередь повлияла на аналогичную программу в нашей стране. После ликвидации Главлита, цензуры, стало можно писать обо всём запретном, спорном, что я и делал. Когда начали строить обелиск и музей на Поклонной горе, новоявленное общество «Память» заявило, будто в процессе строительства срыли священную Поклонную гору и нужно её восстановить. Типа того, что всем миром касками с землёй её насыпать обратно. То есть требовали сломать воздвигнутые стены музея и не устанавливать обелиск Победы. С помощью архива установил, что Поклонную гору срыли намного раньше, когда в ХIХ веке строили железную дорогу и позднее прокладывали Минское шоссе. То есть ничего не следовало восстанавливать на Поклонной горе, чем очень порадовал архитекторов. Без моей просьбы председатель Союза архитекторов СССР предложил: «Мы хотим вас принять в Союз архитекторов», что и было сделано. Когда переименовали Брежневский район в Черемушкинский, это стало для меня сигналом, что нужно идти дальше. Написал статью «Здравствуйте, Черемушки!» и предложил переименовать Ворошиловский и Калининский районы. И этот материал произвёл информационный взрыв. На совещании в ЦК партии Горбачёв осудил публикацию, мол, нам такие сенсации не нужны. Но, как выразился Михаил Сергеевич, «процесс пошёл», переименовали не только Ворошиловский и Калининский районы, но и сотни улиц и переулков, которым вернули исторические названия, утраченные после революции. Это тоже было влияние «Московской правды»: редакция первой ударила в колокола, и нас услышали. В дни «перестройки» рассказал про многие события начала войны, которые замалчивались. Рассказал в трагическом дне 16 октября 1941 года, когда в городе случилась паника. Немцы прорвали Западный фронт, окружили наши армии. Рассказал в деталях о параде 7 ноября 1941 года на Красной площади, о торжественном заседании под землёй в зале станции метро «Маяковская», записал воспоминания свидетелей этих событий… Очень много писал о поэтах, чьи биографии всячески искажались. Поэму «Двенадцать» Блока изучали в университете, но то, что он сидел в ЧК и его, смертельно больного, не выпустили лечиться за границей, замалчивали. Сидел днями в спецхране Библиотеки Ленина и всю литературу о жизни поэтов в Москве перечитал. В конечном итоге родилась книга «Поэты и вожди». Все мои книги – «Ленин без грима», «Москва в улицах и лицах» и другие – своим появлением обязаны «Московской правде». После августа 1991 года вместе с газетой поддерживал все «большие проекты» Юрия Лужкова, преобразившие Москву. Тогда подвергалось шельмованию в СМИ всё, что делало правительство Москвы, будь то подземный «Охотной ряд», высотное «Москва-Сити», храм Христа Спасителя и памятник Петру. Отдельная история – борьба за авторство Михаила Шолохова, которого обвиняли в плагиате. «Тихий Дон» я полюбил в школе, делал по нему доклад. А когда на Западе и у нас в либеральных кругах началась кампания против писателя, я решил опровергнуть выдумки. Кто-то приписывал авторство белогвардейскому офицеру, кто-то называл Фёдора Крюкова, забытого писателя… Одним словом, все, только не он. Я написал Шолохову письмо, он ответил, где жил в Москве. Пошёл по адресам и в квартире его погибшего на войне друга молодости увидел рукописи первой и второй книг романа. Считалось, что они погибли во время войны на Дону, а рукопись на самом деле хранилась у вдовы друга Михаила Александровича. Чтобы получить допуск к рукописям, помог вдове улучшить жилищные условия, установить в новой квартире городской телефон. В исполкоме Моссовета шли навстречу этим просьбам, потому что меня знали по «Московской правде». Благодаря редакции удалось получить заключение Института судебных экспертиз СССР, где дали официальный ответ, что текст рукописи однозначно принадлежит Шолохову. На страницах «Московской правды» неоднократно писал, как проходили поиски. Выступил против Солженицына, издавшего в Париже книгу о плагиате Шолохова. Целую полосу в газете заняла статья: «Александр Исаевич, я нашёл «Тихий Дон». Разве смог бы я всё это сделать, если бы не «Московская правда», которой обязан всем: именем, книгами, женой, которую увидел в редакции, куда она пришла с факультета журналистики на практику?!