Своё — от каждого и каждому…
К сожалению, сегодня знание прошлого у многих (определю грубо, но верно!) на уровне плинтуса. Особенно показательно, когда спрашиваешь на занятии то, о чем рассказывалось буквально на прошлой неделе, и видишь пустой взгляд непомнящего и незаинтересованного студента… В стратегической государственной линии на уровне регионов по-прежнему не хватает одной существенной детали: качественной художественно-исторической литературы. И здесь вполне уместно обратиться к советскому наследию. Одно из произведений, которое хочется порекомендовать взять в руки, — роман Владимира Долгова «На железном ветру».
Биографическая справка
Владимир Васильевич Долгов родился 2 сентября 1941 года в городе Чебоксары. Выпускник Московского энергетического института и Литературного института имени А.М. Горького. Член Союза журналистов СССР (1975), Союза писателей СССР (1984), Ассоциации русских писателей Чувашской Республики (1991).
Работал слесарем, токарем, инженером в РЭУ «Чувашэнерго», производственной лаборатории Чувашского телецентра, проектно-конструкторском бюро, преподавателем в Чебоксарском строительном техникуме. Как журналист и писатель трудился заведующим отделом редакции газеты «Молодой коммунист» и сотрудником еженедельной заводской малотиражки «Тракторостроитель», редактором литературного альманаха «Дружба», в Чувашском книжном издательстве.
Публиковаться начал с 1962 года. Известен как прозаик, поэт, драматург. Основные издания: «Вишенка на приплеске», «Возвращение к себе», «На железном ветру», «Несгибаемый Полышев», «Запах хлеба», «На краю детства». Автор песен: «Святая Родина моя», «Лирическая хороводная», «Новочебоксарский вальс», «Город мой», написанных в соавторстве с композиторами А. Михайловым, Ю. Кудаковым, Ф. Лукиным, Н. Эривановым; острых полемических статей, очерков и эссе об экологии природы и души, рецензий на книги Я. Ухсая, С. Шавлы, Л. Агакова. Перевел на русский язык произведения П. Емельянова, К. Петрова.
Повествование не лишено некоторой схематичности. Более того, конструкционно чем-то оно напоминает сборник Алексея Талвира «До войны, на войне, после войны»: те же три части, связанные единством героев, но варьирующиеся описываемым временем. Впрочем, подобный подход не от скудости творческого начала, а от своеобразного видения перспективы. Не один и не два раза такое встречается в нашей литературе. Развивать оценочные характеристики в данном направлении — удел филологов, поэтому на том и остановимся.
Разные, отстоящие друг от друга десятилетия советской эпохи проходят перед читателем, а природа людская — неизменна. Одни — «душа нараспашку», последнюю рубашку готовы отдать. Другие — чужие в родном доме после смерти родителей: «братуха да сеструха даже воздух в нем готовы делить, грызутся семьями раз по сто на дню». И четким водоразделом звучат вложенные в уста простой женщины, без особого образования, но, что называется, с внутренней «чуйкой» слова: «Интересы, жизненная платформа у нас с тобою разные, и хоть остались мы с тобою близкие знакомые с дальних таких лет, подругой твоей не получается у меня никак стать».
Хитрый узор житейских будней сплетается из незначительных, на первый взгляд, фактов. Пример: «кабы не война…» — повторяемая многими стандартная фраза. Только для одних смысловым наполнением служат горе и потеря родных, а иные ее «выговаривали, и слышалась в ней радость и умиление». У последних даже самохарактеристика выразительна: «приобретатель». Именно такие о честных тружениках тыла язвительно отзывались: «Правильную, сознательную из себя строит. Все равно медали ей не дадут! Нет и не будет такой медали — за честность. Это я одобряю — нет нужды в такой».
Такое оно, военное лихолетье, без бравурных «ура», а в повседневности и трагедиях «маленького» человека. На фоне последних нет-нет да проскальзывают «веселинки». Другого слова под описание этих коротких сценок не подобрать. Тем более, как судачили охочие до пересудов горожане, «событие такое состоялось, что о настоящей войне никто и не вспомнил! «Война зверей» у Донатова сортира приключилась: козы, собак, кошек и хозяев». А затеял все пацан, пожелавший проучить «прохиндеев и наушников» и сообразивший залить нужник соседей валерьянкой. Такие эпизоды несколько скрадывают тягостное описание будней и потерь. Из числа последних — личностное наследие войны: пропавшие без вести.
Две кардинально противоположные судьбы — сюжетный апогей. Отличительная черта первой — вера в человека: провожая мужа Филиппа Рябинкина на фронт, она махала ему «не так, как обычно — от себя, а, наоборот, — к себе, как бы подзывая». Потом уж объяснила мальчишкам: «Чтоб, стало быть, ни осколок, ни пуля его не тронули, танк не подавил». И сбылось же!!! Спустя сорок лет после извещения со словами «пропал без вести» он вернулся домой!
Как и второй, о котором отозвались: «В нашей Советской стране нет гражданина Сурова. В нашем полку нет солдата — пусть и штрафника и бывшего лагерника, как почти все мы, — нет человека Константина Сурова, а на земле, может быть, еще существует гнусная тварь, подлый трусливый шакал, трус, предатель и изменник, именующийся Константином Суровым». И этот вернулся через те же сорок лет!
Пересказ не передаст эмоционального восприятия нескольких страниц текста. Все это нужно прочитать, воспринять и пережить в себе. Все прочее — тоже нужное, но как некое обволакивающее, обрамляющее действие. Без такой преамбулы не была бы так пронзительна развязка. Человек столкнулся с реальностью «двухотцовщины»! И разрывается между названным своим отцом и «Им». Именно так: «Он» — отзывается Владимир о биологическом родителе, которого язык так и не поворачивается охарактеризовать простым и одновременно таким дорогим словом «отец».
Два возвращенца. Только один вернулся, чтобы наконец-таки обрести себя и упокоиться с миром. А другой пришел как пресвитер баптистский денег просить и проповедовать: «Иисус Христос был великим и первым социалистом и… коммунистом», «Мы, знаешь, сын, тоже говорим, что коммунизм — это замечательно. Мы за коммунизм. Жаль только, что на земле-то он невозможен». И — резкий, но справедливый выбор сына: «Наша действительность превратила Липа из ничто в нечто, вновь в человека!», а «правда твоя корыстна, ваша вера превращает человека в ничто. Как это в вашем гимне поется? «…я научил их быть ничто!».
Символично название романа. Представляется, что одна из отличительных черт классической советской литературы в целом и чувашской ее составляющей в том числе — умение точно и тонко подбирать названия произведений. Подбирать так, чтобы и суть отразить, и незримую параллель провести можно было. Впрочем, последнее в немалой степени зависимо от уровня образования читателя. Меня, например, «На железном ветру» Владимира Долгова подтолкнуло к ассоциации со строчками: «Гвозди бы делать из этих людей: // Крепче бы не было в мире гвоздей!». По стилистике многим может показаться, что цитата из другого Владимира — Маяковского. Но — нет, это из стихотворения подзабытого поэта сталинской эпохи Николая Тихонова. А ведь печать того времени называла его ни много ни мало «маршалом среди поэтов». Хотя… не хочу гадать, была ли у автора такая мысль-вариация или это только в моем восприятии родилось.
На мой взгляд рядового читателя, у этого романа две ключевые характеристики. Первая — он легко «заходит» в силу простого языка и хорошо выстроенных сюжетных линий. При этом — не будучи выспренним, повествование динамично и, что называется, держит в тонусе. Нет в нем ничего лишнего. Во-вторых, стержневая суть, дух романа актуальны и в настоящее время. В этом плане текст не просто пережил своего создателя, он и описываемую эпоху пережил. И по-прежнему готов дать ответы на некоторые из тех самых — вечных! — вопросов.
Вопросы:
1. Что за «серебрутки» углядел Лип у своего товарища Константина?
2. Что, по словам госпитального хирурга, не простили бы им с Верой Смолиной будущее и собственная совесть?
3. Чем закончился «роман о необычной судьбе возвратившегося из небыли неизвестного солдата войны»?
Федор Козлов