Юлия Лукшина «Хрустальный дом»: фрагмент из повести

«Сноб» публикует фрагмент из повести сценариста и драматурга Юлии Лукшиной, сборник прозы которой вышел в издательстве «Альпина нон-фикшн».

Первую книгу Арсений Котов писал восемь лет, работая учителем в средней школе. Рассылал рукопись по издательствам, прямо по списку в справочнике, и все без толку. Потом снова правил и переписывал, переписывал и правил. Росла дочка Наташа, жена Ира суетилась рядом, школу ремонтировали, ученики тупили и умиляли, — Котова в целом работа устраивала, но его «северный эпос», как называла роман жена, был магнитом, который скреплял разные части жизни, придавал ей тайный смысл, сформулировать который Котов не мог, да и цели такой не ставил.

Не пристроив первого романа, принялся за второй.

И вдруг, как это бывает, когда перестаешь надеяться, крупный издательский холдинг подписал с ним договор. И «Вологодское кружево» начало путь от тиража к тиражу. Книгу перевели на шведский, грузинский, английский. Дальше автор следить перестал. Роман экранизировали, потом сняли сериал, который тоже кто-то покупал и продавал, издали в виде книги комиксов. Котов давал по нескольку интервью в месяц, ездил в столицу участвовать в эфирах, получил две главные литературные премии и превратился в звезду — провинциального уникума, которого настигла удача. Недалеко от места его работы появился сквер имени Арсения Котова. На начало учебного года директор школы подарил ему бутылку коньяка.

Через три года Котов переехал в столицу. Квартиру оставил жене. Дочери ни в чем не отказывал: ездили на Крит, на автобусе по Италии, исколесили Португалию, на шестнадцатилетие Наташи по ее просьбе слетали в Бильбао — она увлекалась современным искусством.

Котов ненавидел свой первый роман — эту дойную корову, неиссякаемую нефтяную жилу. Он чувствовал себя мумией, заложником саркофага, автором единственного бестселлера, все существование которого свелось к этой гребаной книге. Иногда ему казалось, что он уже умер. Но, будучи человеком практическим, Котов своей ролью не манкировал. Звали на телевидение — шел. Издатель просил съездить в Норильск — ехал. Неделя русской словесности в Лондоне — конечно.

Наконец, издал вторую. Писал тоже долго. Все маркетинговые орудия были заряжены. Обложка «Лесной саги» приветствовала жителей столицы с плакатов в метро, с витрин книжных и с баннеров в соцсетях. Котов вновь начал давать интервью. 

Но что-то разладилось. Критики оставались вежливо прохладны, в списках номинантов на литературные премии он себя не обнаружил, звонков с предложением обсудить перевод на хинди не поступало.

А ведь этот роман был гораздо лучше. Глубже, умнее, мастеровитее. Котов по-честному вложил в «Лесную сагу» все, что умел: сложная композиция, изобретательный сюжет, тщательная работа с диалогами, долгий поиск интонации. Однако его упорно представляли автором «Вологодского кружева».

Иллюзий у Котова не осталось, но он знал — писатель должен писать, и начал работать над сборником рассказов. После мучительных раздумий, чтобы избежать себя старого, решил взять псевдоним — Николай Губкин. Наивность вологодского учителя испарилась. Котов стал самураем без сюзерена, монахом без монастыря. Мир глуп, удача слепа, цепляться не за что. Он по-прежнему много ездил, коротко женился, быстро развелся, но, как и в двадцать лет, приходил домой не к жене, а к своим текстам — ковырял их и тыркал, крутил и вертел. Фантазия была главной дамой Котова.

Прибыв в Теряево на утреннем пароме — а не был он здесь лет тринадцать, — Котов направился в сельпо. Нашел водку поприличнее и решил повременить с заселением — в памяти остались чудесная липовая аллея и призрачная полуразрушенная оранжерея. Хотелось посмотреть, что с ними стало.

Он содрогнулся от санированных розовых фасадов. А липы как прежде — кардифолия, сердцелистные. Стоят, листочками шевелят. С каждым шагом легчает. Барбара, конечно, деятельная баба.

Он-то просто болтал, как всегда, а она вон целый проект международный придумала…

* * *

Барбара вытряхнула из чемодана спортивный костюм. Мятый черный велюр поблескивал заломами. Это и есть воля. Как говорил отец, разыграть лучшую партию теми картами, которые сдала тебе жизнь. И неважно, что получается, главное продолжать.

Барбара бежала по парку, перескакивая корни, пытаясь поймать дыхание. Наконец вырулила на широкую аллею и потрусила под горку.

* * *

Котов не предупредил об отъезде Машу. Хорошая она, не злая, но ноет сил нет: редко звонишь, все время занят, нигде не бываем вместе — просто поцелуй смерти.

Он вошел в оранжерейную развалину и не поверил глазам: старый стул. Котов чуть не прослезился, уселся, вот уж чего не ожидал. И запахи такие знакомые — пахло прелой листвой, землей и мочой. Вот напишет третий роман и устроится снова в школу. Может, дачу купить? Дочка будет приезжать. Можно лошадей завести. Или квартиру в Берлине. Ходить по музеям, придумать хобби. «Так», — одернул себя Котов — он совсем превратится в угрюмца. Наташа в детстве говорила: «Папа, не превращайся в угрюмца.. А Котов в ответ корчил рожи, от которых она начинала плакать. Дочка у него хорошая вышла — и красивая, и умная.

Котов сел на стул — тот полинял до серости, фанера отслаивалась. Он вспомнил, как сажал пятилетнюю Наташу на колени и смывал облупленный лак с маленьких грязных ноготков вонючей ацетоновой ваткой. Ира терпеть не могла запах ацетона, а Котову и Наташе нравилось.

Он откупорил бутылку, откусил прихваченное из поезда невзрачное яблоко. Тут всегда хорошо думалось.

Послышался шорох листвы, и в руину вбежала брюнетка в спортивном костюме. Остановилась на пороге, пытаясь отдышаться. Мать честная, да это же Барбара. Узнавание случилось одновременно.

— Арсьений?

Котову нравилось это смягчение, которое она делала в середине имени. Словно резиновую лодку спускали на воду. Он отбросил огрызок, завинтил водку и встал. Водка стекла в ноги, к земле. Вкус яблока рифмовался с запахами земли и мочи.

— Откуда стул? — спросила Барбара.

— Всегда здесь был.

Барбара напоминала взмыленного пытливого пони с маленьким, но устойчивым крупом. Котову она и в скайпе нравилась, а тут понравилась совсем. Надо же! Вечно у него задумчивые, меланхоличные девушки — филфаковки, хозяюшки. Тут сразу понятно — огонь, амазонка.

Котов подошел к Барбаре.

— Я не знала, что вы тоже уже прие…

Котов обнял патронессу за талию и поцеловал в губы.

Изумление на ее лице длилось секунды. Он сжал ее талию двумя руками. «Пахать на таких», — добродушно подумал Котов и совсем раздухарился — схватил Барбару за короткие темные волосы и отогнул голову. Но вместо податливого углубления поцелуя Барбара отстранилась и сказала:

— Не здесь, идемте в мою комнату.

Утро задалось.