Об Ужах и Соколах
5 марта 1895 года в «Самарской газете» впервые было напечатано сочинение Горького «В Черноморье» («Песня о Соколе»). Потом, по выражению Корнея Чуковского, Алексей Максимович всю оставшуюся жизнь делил людей на Соколов и Ужей.
Алексей Максимович Пешков, будущий известный писатель Максим Горький, приступил к работе в «Самарской газете» в качестве литературного сотрудника 23 февраля 1895 года. До этого он уже печатался в этом издании, прислав из Нижнего Новгорода свои рассказы «Два босяка» и «Мой спутник». В Самару Алексею Максимовичу порекомендовал переехать писатель Владимир Короленко, который следил за судьбой подающего надежды молодого литератора и знал о неустроенности его быта в Нижнем.
К концу века Самара была достаточно развитым городом. Там были газеты, театр, музыкально-драматическое общество, коммерческий клуб. Владимир Галактионович понимал, что это не столица, но что в Самаре можно зарабатывать и общаться, там можно найти круг людей, с которыми Горький мог найти общий язык. Была еще одна причина: в Самаре жили Карл и Мария Позерн, брат Позерна был знаком с Короленко. Именно поэтому Владимир Галактионович этот город Алексею Максимовичу и порекомендовал.
Как известно, у Горького были и личные мотивы для того, чтобы сменить место проживания. В Нижнем Новгороде с ним случилась трагическая любовная история: Ольга Каменская была старше Горького на 9 лет, она ушла от первого мужа и имела дочь, отношения не складывались. Ольга стала героиней позднего рассказа Алексея Максимовича «О первой любви»:
«Вскоре я узнал, что она, несмотря на свою внешность девушки, старше меня на десять лет, воспитывалась в Белостокском институте «благородных девиц», была невестой коменданта Зимнего дворца, жила в Париже, училась живописи и выучилась акушерству. Далее оказалось, что ее мать тоже акушерка и принимала меня в час моего рождения, – в этом факте я усмотрел некое предопределение и страшно обрадовался. Знакомство с богемой и эмигрантами, связь с одним из них, затем полукочевая, полуголодная жизнь в подвалах и на чердаках Парижа, Петербурга, Вены, – все это сделало институтку человеком забавно спутанным, на редкость интересным. Легкая, бойкая, точно синица, она смотрела на жизнь и людей с острым любопытством умного подростка, задорно распевала французские песенки, красиво курила папиросы, искусно рисовала, недурно играла на сцене, умела ловко шить платья, делать шляпы. Акушерством она не занималась».
Конец отношениям положило чтение «Старухи Изергиль»:
«К моим рассказам жена относилась довольно равнодушно, но это нисколько не задевало меня – до некоторой поры: я сам тогда еще не верил, что могу быть серьезным литератором, и смотрел на мою работу в газете только как на средство к жизни, хотя уже нередко испытывал приливы горячей волны какого-то странного самозабвения. Но однажды утром, когда я читал ей в ночь написанный рассказ «Старуха Изергиль», она крепко уснула. В первую минуту это не обидело меня, я только перестал читать и задумался, глядя на нее. (…) Я встал и тихонько вышел в сад, испытывая боль глубокого укола обиды, угнетенный сомнением в моих силах».
В Самаре Горький прожил чуть больше года. Сотрудникам «Самарской газеты» он поначалу представился этаким «мешковатым детиной». Театральный и литературный обозреватель издания Александр Смирнов (Треплев) вспоминал первую встречу с Горьким так: «Первое впечатление – скорее невыгодное. Не верится, что это автор ярких, талантливых рассказов. А приглядишься – лицо то и дело меняется, освещаясь чем-то изнутри. Потом он вдруг встанет, выпрямится (…) Через час-другой мы были им уже очарованы».
В «Самарской газете» Пешкову поручили готовить подборки из иногородних газет и давать по воскресеньям очерки, рассказы и фельетоны. 5 марта 1895 года здесь была напечатана «Песня о Соколе». Правда, при первой публикации текст был включен в состав рассказа «В Черноморье», входящего в цикл «Теневые картинки». К книжной публикации в сборнике «Очерки и рассказы», вышедшем в 1898 году, автор внес в текст ряд поправок, а для второго издания сборника в 1899 году существенно переработал его и дал итоговое название.
Советская публицистика и литературная критика уделяла «Песне о Соколе» значительное внимание. Революционер, советский партийный деятель Емельян Ярославский в своих воспоминаниях отмечал, что «воззвания Горького и его пламенные боевые песни – «Буревестник», его «Песнь о Соколе» – имели не меньшее революционное воздействие на массы, чем прокламации отдельных революционных комитетов партийной организации».
Еще один революционер, Петр Заломов, вспоминал:
«Песня о Соколе» была для нас ценнее десятков прокламаций. Мы изумлялись глупости царской цензуры, пропустившей ее. (…) Она была созвучна нашим настроениям, она доводила нас до слез восторга».
Автор вышедшей в серии «ЖЗЛ» в 1960 году биографии Максима Горького Илья Груздев полагал, что «Песня о Соколе» – призыв к свету и свободе – была обращена непосредственно к революционным рабочим, «противостоящим громаде самодержавия и капиталистических сил».
А вот, например, представитель правой критики Михаил Меньшиков считал эту вещь «необыкновенно фальшивой и слабой», трудно понимаемой и плохо написанной:
«Песня о Соколе» опять выводит две мудрости, две морали – в лице Сокола и Ужа. «В ущелье, где Уж свернулся, пал с неба Сокол с разбитой грудью». Уж – представитель, видите ли, мирного прозябания, Сокол – представитель борьбы, борьбы кровавой и беспощадной. Уж, прячущийся в ущельях, бегущий от зла, выставлен, так сказать, подлецом, Сокол – героем. « – Да, умираю! – ответил Сокол, вздохнув глубоко. – Я славно пожил!… Я знаю счастье!… Я храбро бился!.. Я видел небо… Ты не увидишь его так близко! Эх ты, бедняга!
– Ну, что же небо? – пустое место… Как мне там ползать? Мне здесь прекрасно… Тепло и сыро». Так отвечает Уж, смеясь над вольной птицей. « – И крикнул Сокол с тоской и болью, собрав все силы: – О, если б в небо хоть раз подняться. Врага прижал бы я… к ранам груди… и захлебнулся б моей он кровью! О, счастье битвы!..»
Это – предсмертное завещание Сокола, и будто вся природа подтвердила его «Amen». Гремели волны. «В их львином реве гремела песня о гордой птице, дрожали скалы от их ударов, дрожало небо от грозной песни: «Безумству храбрых поем мы славу! Безумство храбрых – вот мудрость жизни! О, смелый Сокол! В бою с врагами истек ты кровью… Но будет время – и капли крови твоей горячей, как искры вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец зажгут безумной жаждой свободы, света!..» Такова она – старая мораль, вновь воспетая г. Горьким. «Безумство храбрых – вот мудрость жизни», – говорит он, – при этом храбрость понимается не иная какая-нибудь, а боевая, кровавая. Бой должен быть смертельным, с тою сатанинской злобой, когда хочется, чтобы враг захлебнулся вашей кровью, если нельзя умертвить его иначе».
Михаил Меньшиков напоминает: прежние поэты небу давали другое употребление: Вспомните: «По небу полуночи ангел летел и тихую песню он пел». Та старая песня была не о Соколе или другой птице, а о «Боге великом…» Маленькая разница! Современный поэт заменяет ангела хищной птицей и поет «безумство храбрых». Но даже и с птичьей точки зрения – в чем же храбрость безумного Сокола? Как известно, соколы нападают не Бог весть на каких страшных врагов – всего лишь на диких уток, гусей, куропаток и т. п. По аллегории г. Горького выходит, что утки и куропатки тиранят соколов, и тем приходится отстаивать свою свободу и «жажду к свету». Забавно это очень. Но публика и молодежь не замечают комических черт «Песни» и бешено аплодируют ей, когда слышат со сцены. Тут, видите ли, «борьба», а уж если борьба, то все равно для какой цели и какими средствами – от одного звука «борьба» в кое-каких слоях принято приходить в восторг. (…) Горький со своею «старой мудростью» попал как раз в тон своему времени, в тон обществу, где читают Ницше. Борьба… (…) Жаль, если «безумство храбрых» для г. Горького не красивая только фраза, а действительно убеждение».
Корней Чуковский, в свою очередь, в 1907 году отмечал:
«Написав однажды «Песню о Соколе», он (Горький. – С. И.) ровненько и симметрично, как по линеечке, разделил все мироздание на Ужей и Соколов, да так всю жизнь, с монотонной аккуратностью во всех своих драмах, рассказах, повестях - и действовал в этом направлении.
Распря Ужа и Сокола повторяется в Бессеменове и Ниле («Мещане»), в Гавриле и Челкаше, в Максиме и Шакро («Мой спутник»), в Павлине и Черкуне («Варвары»), в Матрене и Орлове, в Палканове и Вареньке Олесовой, в Якове и Мальве, в Петунникове и Кувалде («Бывшие люди»), в Каине и Артеме.
Все эти имена - которые слева, те Ужи, а которые справа - Соколы. Будто жизнь - это большая приходно-расходная книга, где слева дебет, а справа кредит. Будто Горький задался целью привести в исполнение слова Бессеменова:
«Аккуратностью весь свет держится… Само солнце восходит и заходит аккуратно, так, как положено ему от века… а уж ежели в небесах порядок, то на земле тем паче быть должно». А помимо аккуратности, какое постоянство (…) Я бы мог тысячами примеров доказать, как однообразно повторяют друг друга горьковские Соколы и Ужи. Будто писать рассказы - это все равно, что изо дня в день ходить в одну и ту же канцелярию, садиться за один и тот же стол и переписывать одно и то же «отношение».
Далее в своей статье о Горьком Корней Иванович возмущается:
«И потом какая схематичность! (…)
Дано: Уж и Сокол.
Требуется доказать: Сокол лучше Ужа.
Его природа только декорация, для этих теорем эффектная, но холодная. «Море смеялось» — это безвкусно, как олеография. Он все твердит: «надо любить жизнь», но где же его любовь? Никогда не увлечется он каким-нибудь пятном жизни, какой-нибудь краской, ради нее самой. Никогда не увлечется каким-нибудь человеком, ради него самого, а не ради своей однообразной, скучной, аккуратной схемы: Сокол лучше Ужа, Сокол лучше Ужа, Сокол лучше Ужа.
Критики прокричали о том, что в горьковских сочинениях много воздуха, свободного ветра, солнца - и всего такого.
Неправда: там много поучений о том, что нужно любить солнце, но самого солнца там нету.
Да и какое же солнце в геометрии!»
Заключение очерка Чуковского неутешительно для Горького: «Итак, вот свойства Горького: симметричность, неуважение к личности, консерватизм, книжность, аккуратность, фанатизм, однообразие. Словом… словом, все свойства Ужа, а отнюдь не Сокола».
Но тем не менее «Песня о Соколе» включалась во все собрания сочинений Алексея Максимовича. Как и «Песню о Буревестнике», ее учили наизусть все советские школьники. «Песня о Соколе» разлетелась на цитаты. Кто, например, не знает строчки «Рожденный ползать – летать не может»?
Сергей Ишков.
Фото ru.wikipedia.org