Расстрелянный поэт и розенкрейцер
Борис Зубакин (1894 —1938)
Забытый (нет даже статьи в Википедии!), но недурной поэт.
А также скульптор. Профессор Московского археологического института. Создатель масонской ложи, иерофант (епископ) розенкрейцерского ордена «Астрея». Стихотворный сборник «Медведь на бульваре» (М., 1929). Друг и духовный наставник А. Цветаевой.
Зубакин о себе:
«Никогда не шел лукаво. Ни с какими властями не боролся. <…> хотел бы написать пару книг по философии и литературе и умереть, никого не обидя, – среди природы и таких же, как я, друзей».
Благодаря природной одаренности, хорошей домашней подготовке мальчик поступил сразу в пятый класс 12-ой петербургской гимназии, которую окончил в 1912 году. С 14 лет читал собственные научные доклады, надеялся стать «профессором истории». Но по окончании гимназии в 1912 году, увлекшись мистической и оккультной литературой, отказался от поступления в университет и создал масонскую ложу «Свет звезд», которая вскоре влилась в ложу розенкрейцеров, существовавшую в Озерках с 1907 года. Это событие перевернуло жизнь Зубакина – он всецело отдался этому учению. Александр Кордиг, возглавлявший ложу, подобрал Зубакину профессоров для занятий. Кабалистику он изучал у петербургского профессора Мебеса. В Гельсиндорфе слушал лекции по теологии, занимался средневековой философией у Германсена. В Киеве посещал занятия у Болсуновского, специалиста в области археологии и славянской мифологии, учился в Кенигсберге. Общение с выдающимися учеными дополнялось чтением специальной литературы.
В 1916 году ложа розенкрейцеров была преобразована в философский институт, где Борис начал читать лекции.
Уже в 1913 году Зубакин был принят в «Синдикат писателей», «Общество поэтов». Он начал печататься (видимо, под псевдонимами), но подлинное творческое возвращение к поэзии состоялось лишь в начале 1920-ых. Изначально вкусы Зубакина формировала классика. В советское время он заявил о себе как виртуоз образных решений, увлеченный «реформированием формы», введением «музыкального лада» в «напевный стих». К 1927 году, когда возникает его эпистолярная проза, он написал несколько пьес в стихах («Прометей», «Мерлин», «Пигмалион», «Белая лошадь»), поэмы «Бетховен», «Пушкин», десятки стихотворений, начал роман в стихах о Гражданской войне в России и судьбах искусства в революции «Иллария». Стихи Зубакина переводят на немецкий язык, их разбирают в учебниках поэтики. В 1929 году Зубакину удается выпустить единственный прижизненный сборник стихотворений «Медведь на бульваре».
В годы Первой мировой войны Зубакин оканчивает школу прапорщиков, служит в саперном батальоне в Невеле. Революция 1917 года «ошеломила» Зубакина установлением «свободы религии», и вскоре на хуторе Затишье близ Невеля появляется община единомышленников-философов.
Осенью 1922 года он перебирается в Москву и получает с помощью друзей отдельную комнату. Можно было заняться обустройством, наладить нормальную жизнь.
Но 30 декабря 1922 года Борис Зубакин неожиданно был арестован. Его обвинили в том, что он нарушил декрет о необходимости регистрации организации, которую он создал, и которая проповедует мир между угнетателями и угнетенными, а также в антисоветской деятельности. 8 февраля 1923 года его освободили, взяли подписку о невыезде из Москвы. Уже был закрыт Московский археологический институт, и Б.Зубакин оказался без работы. Но еще в 1922 году он сумел вернуться к литературной деятельности, вступил в члены Всероссийского союза писателей, а затем и Всероссийского союза поэтов, начал печатать стихи в журналах и газетах. Голод и нищета преследовали молодого профессора. В этот период (1923 год) Б.Зубакин впервые, по настоянию В.Брюсова, согласился на публичные выступления поэта-импровизатора, суть которых заключалась в том, что на любую заданную тему он мгновенно сочинял и читал стихи, поражая своих слушателей. Зубакин выступал в доме ученых, на Никитинских субботниках, в Политехническом музее, в различных клубах. На его стихотворные импровизации сходилась «вся Москва». В автобиографии Б.Зубакин писал: «Я рад, что видел и знал великих поэтов моего времени Вяч.Иванова, Ан.Белого, Ал.Блока и В.Брюсова, и крупнейшего Вл.Пяста». Следует добавить к этому списку имя Сергея Есенина.
Борис Зубакин был вторично арестован 27 августа 1929 года по обвинению в участии в «нелегальном гипнотическом обществе в Москве и в распространении мистических идей». В анкете он написал: «Безработный, жена Елена Сергеевна Ильинская – 27 лет, сын от первого брака Аза Борисович – 16 лет от роду».
Елена Сергеевна приезжала к мужу в Архангельск, а в 1937 году была арестована по одному с ним делу – «делу ложи розенкрейцеров» – и сослана в лагерь на многие годы.
Постановлением Особого совещания при коллегии ОГПУ от 14 октября 1929 года по ст.58 п.10 УК РСФСР Борис Зубакин был выслан в Северный край сроком на три года. Отбывал наказание в Архангельске, в Холмогорах и в селе Ломоносово. Ради справедливости следует сказать, что архангельская ссылка была самым плодотворным периодом творчества Б.Зубакина.
В письме Горькому из архангельской ссылки Зубакин сообщал: «Конечно, тут не очень легко, но не до того, чтобы нельзя было выдержать».
Зубакин был ещё раз арестован за «чтение мистических стихов» и переведен отбывать свой срок в Холмогоры – на родину обожаемого им М.В. Ломоносова.
Постановлением Особого совещания при коллегии ОГПУ от 29 июля 1932 года Б.М. Зубакину было разрешено свободное проживание в СССР – он отбыл срок своего наказания. Лишенный права проживать в столице, Зубакин местом жительства избирает Архангельск.
2 сентября 1937 года его арестовали и увезли в Москву. По постановлению Судебной тройки при УНКВД СССР по Московской области от 26 января 1938 года, как организатор и руководитель «мистической фашистской повстанческой организации масонского направления» (без указания статьи), расстрелян в Москве 3 февраля 1938 года.
Предположительно местом захоронения Б.М. Зубакина считается территория бывшего полигона НКВД «Бутово», где установлен памятный знак жертвам политических репрессий. Определением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда РСФСР от 21 и 26 февраля 1959 года Борис Михайлович Зубакин был реабилитирован.
АКВАРИУМ
Ольге Ильинской
I.
В квадратах тусклого стекла –
Лежат спокойные тритоны.
Над ними тихий свет зеленый,
Над ними вечность протекла.
И рада Девочка – игре –
И в свой аквариум домашний,
Она крошит – сухарь вчерашний,
Хоть мало проку в сухаре.
Зато на дне лежит песок –
И пара раковин точеных,
Как и в заливах золоченых,
Где дышит вольный ветерок.
И я, прижав глаза к стеклу,
Смотрю на этот мир искусный –
С водою пресной и невкусной –
С покорной… – гадиной в углу.
И вижу: комнату свою –
И за стеклом оконным кто-то, –
Следит с веселою заботой,
Как я – тоскую и пою.
II.
Тритоны дышут апатично,
Головки плоские подняв
И загребает хвост привычный
Среди искусственности трав.
У этой тихости природы –
Я тихой мудрости учусь –
И не ищу иной свободы,
Чем путь, известный наизусть: –
Два – влево, три движенья – вправо –
А там приляжешь на песок. –
И видишь с водяной оправой –
Вверху дыханья пузырек.
Как жемчуг нижется дыханье –
Вдоль стен аквариума – в ряд, –
Дохнут стихи, – всплывут сказанья –
Но мертвен наш тритоний взгляд.
III.
Склонилась Девочка к воде –
Колеблет воду шаловливо, –
А под водой тритон пугливый
Уюта не найдет нигде.
Потомок ящуров былых –
Он – бьется о стекло натужась!..
Так и меня волнует стих,
Напомня первобытный ужас.
***
Все опоганено – и что же?! –
Осталось – подвязать ремень
И вновь в толпе слепых прохожих
Идти, переступая тень.
Еще сумею я с улыбкой
Пастушью перенять игру –
И птиц – за ангелов – ошибкой
Принять спросонок, поутру.
* * *
Какой прекрасный юный бог
Рождался в Вифлееме!
И золотой Единорог
На лунной плыл триреме.
Из рощи выбежал сатир
И выманил дриаду
Смотреть, как шла, сияя, в мир
Звезда через Элладу.
И пригибая острый лавр
Гремел навстречу Богу
Из леса скачущий кентавр
На лунную дорогу.
И побледнев в предвестье дней
Искупленных агоний,
Адонис поднял из ветвей
Пронзенные ладони.
* * *
Ты — молодость моя! — так я начну стихи,
Ты — молодость моя! — так я стихи окончу.
Глаза охотника становятся плохи,
Мне не догнать моих же старых гончих.
Но, изогнувшись ловко на седле,
Ты предо мной в воздушной амазонке!
И я лечу по стынущей земле
Вслед за тобой наперегонки.
В костёр швыряю веточки ольхи,
Пою, кричу минувших вёсен звонче,
Ты — молодость моя! — так я начну стихи,
Ты — молодость моя! — так я стихи окончу.
* * *
Вы пьете пиво — и поёте,
Качаясь ночью у пивной.
Куда спешить? На повороте —
Подстерегает легковой.
И милицейский с перекрестка —
Недрёмный лоцман мостовой, —
Стоит у жалкого киоска
С дешёвой содовой водой.
А я иду ночной прохожий
И стыдно мне, что в этот час —
Вина пьянительного тоже —
Я в сердце ёмком не припас, —
Чтоб падать в лужи на карачки,
На миг блаженство разделя, —
Солнцеворотной этой качки —
С какой вращается земля!
***
Печалеречивый Овидий!
С тобою сравнявшись в судьбе,
Как часто в жестокой обиде
Взывают поэты к тебе.
Дошёл я до Белого моря,
Клюкою изгнания гоним,
До снежного Белого моря
И снежного неба над ним
Но учит душа благодарно
Язык непонятных чудес,
Но близок в сияньи полярном
Развернутый свиток небес.
Надев самоедские пимы,
В лучах ослепительных лыж,
Изгнанник далекого Рима,
Не ты ли к собратьям спешишь?
***
Душа не хочет жить обманом.
Хоть вечно лгать присуждена!
Любовь моя, тоска моя –
Пляши, цыганка! Прочь стаканы –
Хмелеет сердце без вина.
Пляши и пой мне до рассвета.
Моя цыганская сестра!
Чтоб я в твоей кибитке петой
Мог позабыться до утра.
Чтоб в круг меня пылали маки
Бродячих таборных костров.
Чтоб вновь сверкнули в этом мраке
Цветы неповторимых слов.
Чтоб вновь согнулась ятаганом
Помолодевшая луна!
Любовь моя, тоска моя –
Душа не хочет жить обманом.
Хоть вечно лгать присуждена.
***
Мне ребра обтянули нити –
Ветвей и снежных проводов.
Мой мозг – кипучая обитель
В нее спешащих голосов.
В глазах ресницами повтóрит
Мой взгляд свой царственный улов:
И строй лесов, и мачты моря,
И небоскребы городов.
Еще дано мне: – знать и ведать
И содрогаться каждый миг
Живым паденьем иль победой
Того, кто на земле возник.
Вы ждете «вечности», быть может,
Взирая робко на гроба,
Но кто бессмертье мне умножит
У Прометеева столба?
Какая ж власть, какая сила,
Прибавив горсточку веков
Изменит замыслы Эсхиллов
Пред ликом суетных богов?
***
Оставьте путнику ночному –
Хоть освещенное окно!
Иду один от дома к дому –
Где спать хозяевам дано.
И прячет ночь – в тупом усердьи –
Домов гранитные лари.
А впереди высокой жердью –
Фонарщик гасит фонари.
Спешу за ним – и задыхаюсь.
Его догнать не суждено: –
Почти рукой его касаюсь, –
Но опоздал – и вновь темно!
И сердце вновь – к родному дому
Идти во тьме обречено: –
Оставьте путнику ночному
Хоть освещенное окно.