Как в СССР чтили Кандальный тракт и какие привилегии у блатных были на царской каторге

Каторга в России появилась при Петре I: царь учредил её артикулом 1715 года и повелел ссылать на галеры или каторжные работы за различные провинности — супружескую измену, побеги рекрутов и неуплату налогов. Пожизненная каторга полагалась тем, кто продолжал отращивать бороду и носить боярское платье. Просвещённый монарх уже тогда использовал труд каторжников для строительства дорог, мостов и городов — идею ему, видимо, подкинули в Европе.

Его дочь Елизавета Петровна продолжила дело отца. При ней каторжников стали клеймить: на лице накалывали слово ВОР. При Екатерине II на лица стали накалывать буквы, обозначающие преступления. У — обозначало, что перед вами душегуб, З — бунтовщик, И — изменник родины, а КАТ — вор. Каторжане пытались свести татуировки, вытравливали их, но на лице всё равно оставались шрамы и расплывчатые пятна краски. Метить каторжан перестали в 1863 году, но от унижения не отказались — им обривали половину головы, чтобы в случае побега преступника можно было легко вычислить. Даже если бедолага брился налысо, его легко вычисляли: обритая половина головы была загорелой.

С 1754 года каторжан стали заковывать в ножные кандалы. Делали это ещё в Центральной России, а потом гнали заключённых до места каторги: Омска, Иркутска, Нерчинска. Недаром дорога, шедшая через всю Россию, называлась Кандальным трактом. При СССР в сибирских городах её даже "чтили" — там, где она проходила, трамвайные пути делали извив, словно по этапу шли герои, а не убийцы, воры и разбойники. Несмотря на то что в дороге осуждённые проводили до полутора лет, время это в зачёт срока не шло.

В начале XIX века ежегодно на каторгу отправляли 2–3 тысячи человек. К середине века количество каторжан увеличилось до 10–11 тысяч, заключённых и ссыльных стали перевозить по железной дороге. Кандалы у каторжан были разные. Одни, неформенные, звали "мелкозвон" и носили поверх одежды. Настоящие кандалы состояли из трёх колец и четырёх металлических штырей. Их носили под штанами поверх подштанников, через среднее кольцо пропускали ремень, который крепился к поясному ремню. Ремень этот застёгивался поверх рубашки.

Под кандалами каторжане носили подкандальники, которые шились из плотной кожи и держались на ноге шнуровкой. Самый знаменитый каторжанин России — Фёдор Достоевский — писал, что подкандальники стоили дорого — шесть гривен серебром, но каждый арестант раскошеливался на этот "девайс", ведь без них ходить было невозможно.

Кандалы наравне с обритой головой и полосатой одеждой были мерой унижения, шельмования. Каторжанин всегда был в кандалах, в них он спал, ел, ходил на работы, лежал в больнице и даже умирал; кандалы с него снимали только после смерти. Тех, кто отличался особо буйным нравом, был склонен к дракам и побегам, заковывали ещё в ручные кандалы. Ручные кандалы получали особо опасные преступники и те, кто был осуждён к бессрочной каторге.

Условия, в которых приходилось жить заключённым на каторге, довольно сильно отличались. Например, Достоевский описывает довольно крепкий острог с казармами в Омске. Публицист Я. Пургин описывает жильё заключенных на Нерчинской каторге как продуваемые насквозь жалкие лачуги-землянки и каменушки, притулившиеся в ледяных ущельях Яблоновова хребта. Путешественник С. Максимов описывает помещение для заключённых на Нижней Каре как гнилое, древнее, со ржавыми решётками, сгнившим крыльцом и протекавшей крышей. "Заключённые... замкнуты в гнилое жильё, окружены гнилым воздухом, дышат отравою его до цинги".

Не лучше дела обстояли на Сахалине. Японец Самукава Котаро в своих "Записках о Сагарэне" описывал тяжёлую, давящую обстановку на острове. Только что выстроенные избы тут же разрушались, растаскивались, сжигались в печи. Начальству было выгоднее кормить каторжан жидкой баландой, чем нести расходы и возделывать поля. "Слабаки всё равно помрут", — говорили чиновники. Каторжане бездельничали и пили, причём алкоголь наряду с голодом часто становился причиной смерти. Выжить действительно могли только сильные.

На работы каторжан распределяли по разрядам. Первый разряд присваивали тем, кто был осуждён на срок свыше 12 лет, второй — от 8 до 12 лет, третий — от 4 до 8 лет. Были ещё бессрочники, их содержали отдельно от всех. На рудники гоняли перворазрядников. У остальных работы под землёй шли год за полтора. Чаще всего заключённые работали на заводах Кабинета Его Величества — на сереброплавильном заводе Заренуя, на солеварнях в Усть-Куте и в Иркутске. Они строили Сибирскую железную дорогу, добывали уголь и строили порты на Дальнем Востоке.

Случалось и так, что работ не было, тогда каторжане в безделье разбредались по округе, наводя ужас на крестьян и развлекаясь выпивкой и картами. Они и сами не были рады такому положению, ведь работающему каторжанину платили 10% от суммы работ — "на прокорм". По сути, каторжане были дешёвой рабсилой, которую поставляли из центра России в отдалённые уголки страны.

На каторге были свои "паханы" и "отверженные". "Сливками общества" были профессиональные преступники — "иваны, не помнящие родства", "иванцы". Они получили такое прозвище, так как назывались чужими фамилиями или заявляли, что вообще её не помнят. Публицист конца XIX века Влас Дорошевич описывал их как дерзких, наглых преступников, у которых всегда "руки в карманах", "картуз сдвинут на ухо", а "халат держится на одном плече".

На каторгах "иванцы" держались вместе и занимали самые тёплые места, становясь старостами, больничными служками, кухработниками и поварами. Они часто становились местными царьками, обкладывая данью менее ушлых каторжан. Тюремное начальство весьма успешно боролось с ними, и к концу XIX века "иванцов" не пускали на места старост или на кухню. А тех, кто пытался качать права, ссылали на Сахалин.

Следом за "иванцами" шли "храпы". Это тоже были профессиональные преступники, но калибром помельче, — карманники, воры, подельники главарей. Они поддерживали "иванцов", а некоторые открыто шестерили перед ними, таких именовали "поддувалами".

"Иванцы" и "храпы" разговаривали на тюремном жаргоне. Словечки пришить, шишка, стрельнуть, фартовый, баланда были уже тогда. Любопытно, что в те годы воровать у своих не считалось тяжёлым проступком, зато каторжане хватались за ножи, если их называли пассивными, продажными гомосексуалистами, это считалось реальным оскорблением.

Внизу каторжной иерархии стояли крестьяне, мещане — в общем, обычные люди, совершившие преступления. После каторги они старались вернуться к обычной жизни. "Иванцы" и "храпы" называли их презрительно "шпанкой" и смотрели свысока, ведь эти люди, как правило, выполняли самую тяжёлую работу.

Для женщин каторга становилась адом. Обычно они состояли в определённой социальной группе: крестьянки, мещанки, казачки. Количество крестьянок доходило до 60–70%. В Нерчинской каторге женщин было 10%. Большая часть из них была осуждена за убийство мужа, ребёнка или другого члена семьи. По правилам женщин должны были размещать отдельно от мужчин, их не заковывали в кандалы, а с 1863 года для них отменили телесные наказания. С одной стороны, работы для женщин были более лёгкими: их не отправляли на рудники и заводы, они носили дрова, мыли полы, чинили одежду и мешки, убирали сено, нанимались слугами к местному начальству.

Однако быт и сексуальные домогательства делали каторгу невыносимой. Чтобы унизить каторжанок, местное начальство могло селить их вместе с мужчинами. Женщин напрямую насиловали и избивали, причём как заключённые, так и тюремщики. Если красивая каторжанка становилась любовницей начальника, считалось, что ей повезло. Женщины, сидевшие без работы, были вынуждены продавать себя, чтобы выжить. Многие становились собственностью "иванцов" или "храпов". Их могли насиловать по одному или они могли принадлежать одновременно целой общине. Разумеется, многие беременели, не по разу рожали, тут же хоронили умиравших младенцев. Сохранить разум и не спиться в таких условиях удавалось не всем. По сути, каторжное наказание было для женщины приговором к пыткам.

Часто бывало так, что за примерное поведение каторжанина переводили в более лёгкий разряд, затем — в группу исправившихся, а после уже освобождали раньше времени. На поселение отпускали также стариков и инвалидов. Отбывший наказание не имел права вернуться домой: он навсегда оставался ссыльнопоселенцем и должен был жить тут же. Вернуться в Россию он мог, только если его помиловали.

Ссыльному давали лес, чтобы он мог построить дом и привести в него жену. Охотников бежать с ссылки было мало, и земля Сибирская пополнялась населением, зачастую жестоким, непокорным и изворотливым.