«Меня насильно пытались кормить через задний проход»

Медова признали виновным в нападении на военные склады. Как утверждал Владимир Колесников (тогда замгенпрокурора), при захвате школы в Беслане боевики использовали оружие из арсеналов Назрани — оттуда его вывозили на двух грузовиках.

Медову дали 17 лет строгого режима. В мае 2016-го из тюрьмы Покрова (Владимирская область) Медов прибывает в Красноярск, в краевую туберкулезную больницу № 1 (КТБ-1), а в начале этого года его этапируют в ИК-10 Рубцовска (Алтайский край).

Сейчас Медову 38 лет, по его просьбе адвокат Виктория Дерменева передала «Новой» два письма и записку, отправленные ей, но адресованные всем нам. В первом — убористым почерком на 42 страницах — хронология событий с автором в ИУ Красноярского края за 2016–2018 годы. Во втором и записке — уточнения и детали.

Лагерной, федеральной — всей, во всем объеме. Голодовки, заявления, жалобы. Медов писал отказ от гражданства, ему пояснили, что пока он в узилище — не вправе и заикаться о том. Ну так вот, получите — это, впрочем, даже не гражданская активность, а биологическая; самосохранение — это инстинкт. В 2012-м Медов проиграл в Верховном суде РФ: оспаривал право администрации досматривать в единых помещениях камерного типа (ЕПКТ), штрафных изоляторах (ШИЗО), одиночных камерах личные вещи з/к в его отсутствие, а также изымать литературу и записи на иностранном языке без выдачи квитанции об изъятом. Как раз в Красноярске у Медова отбирают религиозные книги и его рукописи: в общих тетрадях он, в частности, сформулировал «общероссийскую национальную идею» — в медовской трактовке это «мирная прогрессивная идея: высоконравственный просвещенный народ, сильное гражданское общество, подлинно правовое государство».

В первых строках письма Медова — глоссарий, в нем уже все мотивы, подоплеки, пружины того, что будет с ним происходить:

«Тюремное общество носит кастовый характер: а) люди (воры, бродяги, мужики), это основная масса; б) шерсть (вязаные, или красноповязочники, включая активистов, в прошлом членов СДП («секций дисциплины и порядка». — А.Т.), к категории «шерсть» относят также тех, кого за проступки воры (в законе) объявили вне (людской) массы — «выкинули в шерсть»; в) обиженные (каста неприкасаемых)».

На этом делении и угрозе перевода из своей касты в другую, по мнению Медова, базируется власть администрации — Медов детализирует на примере КТБ-1 и собственном опыте, как это работает. Неугодных администрации стирают в пыль не только активисты, но и воры, смотрящие, бродяги. Зэки это называют не аутсорсинг, а «мусорская игра». Ничего уникального, и так не только на зонах. Но в КТБ-1 есть специфика. Тюремная больница располагает ПНО — психоневрологическим отделением. Как раз для таких, как Медов: здесь склонность к жалобам на нарушение прав человека в пенитенциарной системе, гражданская активность, неготовность мимикрировать и сливаться с ландшафтом — готовый психиатрический диагноз. И далее жалобщики превращаются в овощи.

2016: на вязках

Медова содержат сначала в легочно-туберкулезном отделении № 2 (ТЛО-2), затем в ТЛО-7. Опущу рассказ, как ломают вокруг него людей — чтобы прекратили совершать с ним коллективный намаз, как стравливают зэков друг с другом (так было всегда, но, по наблюдениям Медова, теперь целенаправленно действуют против тех мусульман, что кажутся начальству радикальными), как его бросают в ШИЗО под сфабрикованным предлогом, и он объявляет там голодовку (и так — дважды в короткий промежуток), опущу все эти оперативные игры администрации с целью завербовать или принизить авторитет (обо всем этом любой половозрелый житель русских равнин наслышан). И вот — конфликт спровоцирован, Медова хотят перевести «в шерсть из людской массы», он противостоит, несколько ночей спит в коридоре на табуретке, не переходя на этаж к вязаным. Его бросают в ШИЗО.

Далее — речь Медова. Он называет всех поименно, называет и свидетелей описываемого, но железобетонных подтверждений его словам у нас немного, в основном косвенные; запросы «Новой газеты» ФСИН и ОНК Красноярского края проигнорировали. Поэтому имена части сотрудников ФСИН пока опустим (готовы предоставить их следствию) и, само собой, не раскрываем имена з/к — почти все они до сих пор несвободны. Да и не в фамилиях дело, какая разница, кто обслуживает конвейер.

«16.08.2016 около 14.30 оперативник С. и инспектор Г. вывели меня из ШИЗО № 4 под предлогом, что С. вызвал меня на прием. Далее меня резко затолкнули в тот подъезд, где на 2-м этаже находится ПНО. Тут же на меня накинулись завхоз Э. и санитар Я., побили для подавления сопротивления (боли не чувствовал, но я пытался вырваться из плена), еще третий осужденный подбежал, оторвали меня от земли и, как бревно, понесли в ПНО, в палату № 13, без промедления веревками (толщиной в пределах 1 см) привязали меня к железной кровати (запястья, щиколотки, грудь), а в это время (еще не успели полностью привязать) медсестра сделала мне инъекцию.

В палате № 13 лежал один, первые четыре дня вообще не отвязывали, потом начали поутру ежедневно отвязывать на 5–10 минут, чтобы я смог справить нужду. Для справления малой нужды не отвязывали, приходил «обиженный» с пластмассовой квадратной формы «бутылкой» (из-под хлорки или тосола?) емкостью около двух литров и все необходимые манипуляции он проделывал сам, т.к. у меня руки привязаны к кровати. Кормили с ложки, развязывали веревку, сковывающую грудь.

Несколько раз меня избивал ногами и кулаками санитар Я., требуя писать расписки об отказе от воровских идей и конфиденциальном сотрудничестве на имя начальника ГУФСИН края. А когда их написал 06.09.2016, меня полностью (!) отвязали от кровати. Так продолжалось до 9 сентября, пока новое требование не появилось: написать заявление о моем участии в НВФ (незаконном вооруженном формировании. — А.Т.). По событиям, за которые я осужден, от меня требовали сообщить место схрона оружия. Я написал с пояснением, что дело сфабриковано и показания за меня сочиняли следственные органы. Э. довольный был, забрал это заявление (у него УДО в опасности). А вечером Я. пришел, ногами (без рук) бил меня (от многодневных лежаний на вязках у меня не оставалось сил сопротивляться, трехдневная от них свобода никак не восстановила меня, питание было плохое, ведь я употребляю только халяль), говорил, что начальство недовольно тем, что я написал все как жалобу в суд, а не как чистосердечное признание. Я. говорил, что это заявление для ФСБ, но я тогда не поверил ему, потому что «шапка» писалась на имя начальника ГУФСИН края.

Вечером 09.09.2016 после избиения меня еще жестче привязали к кровати. Санитар Ж. помог мне заново написать заявление: я рассказывал ему по памяти текст приговора, он корректировал его и записывал. Не помню, переписывал ли я своей рукой, — в памяти не осталось, чтобы меня отвязывали до 16.09.2016».

Медов утверждает, что в последующем сотрудник краевого УФСБ сказал ему, что видел это заявление, называя его явкой с повинной. А тем временем Ж. передал «требования начальства» написать, кто в ТЛО держит общак, кто в карты играет и т.д. Медов отказался:

«Одно дело, когда я пишу безобидные бумажки (об отказе от воровских идей, сотрудничестве, о причастности к инкриминируемым преступлениям), не имеющие юридической силы и никому не вредящие, и другое дело, когда тебя вербуют в негодяи. Да и в этих бумажках писал слово на арабском, означающее «по принуждению», чтобы будущие поколения не очернили мое доброе имя.

В палате № 13 ПНО я пролежал на вязках с 16 августа по 6 сентября и с 9 по 16 сентября (19 сентября перевели в ТЛО-7/2, к вязаным). Из врачей видел только одну женщину, у нее маленькие дети, которые по малой нужде, как она упрекала меня, терпеливей и им, в отличие от меня, не требуются памперсы. Остальные были медсестры — делали уколы, приносили белые порошки для психбольных, заставляли их пить.

Ни в ТЛО-2, ни в ТЛО-7 меня не имели права содержать: там все больные с открытой формой туберкулеза, а у меня с тюрьмы г. Покрова — закрытая, незаразная.

27.01.2017 я ознакомился с историей моей болезни и сделал выписки (это записи лечащего врача в ПНО). От 17.08.2016 (на следующий день после перевода в ПНО): «Память не изменена. В мышлении последователен. Интеллект соответствует образованию. Суицидальных мыслей не высказывает. Бредов, обманов восприятия не выявляется. Критика формальная». От 18.08.2016: «Контакту доступен, сознание ясное, все виды ориентировки сохранены. На вопросы отвечает в плане спрашиваемого, отрицает свое поведение в другом отделении, перекладывает вину за свое поведение на администрацию колонии». 23.08.2016: «Настроение ситуационно снижено, дистанцию соблюдает формально, утверждает, что «я ничем таким не болею… нужно выписать меня в колонию… администрация этой колонии на меня просто зуб имеет и других зэков подговаривает, чтобы провоцировали меня и слухи распускали». 01.09.2016: «Ночь не спал, громко кричал «Аллаху — акбар». На замечания реагирует после их повторения».

(После выписки из психушки.) …все время хотелось спать, на лице выступал пот, ощущение было, что на голове у меня мотоциклетный шлем, который мешает мне обозревать все вокруг. Такое состояние продолжалось 2–3 месяца. Постепенно восстановился, скорость мышления повысилась до прежней нормы».

Медов рассказывает, как его пытались колоть на «реальное конфиденциальное сотрудничество» и «против радикальных мусульман», обещая решение проблем в арестантской жизни. Как жаловался, используя все возможности, на пытки в ПНО: «Я бы переименовал ФСИН России в ФОН России (федорган насилия) — эта мысль у меня возникла в ЕПКТ ИК-31 по прочтении Солженицына о том, как психиатры забирали из дома Жореса Медведева, — майор милиции кричал: «Встать! Мы — орган насилия!»

2017: топтание и утаптывание

«В конце декабря 2016-го меня вызвали в штаб КТБ-1. Чувствуя себя вполне восстановившимся после ПНО и готовым к новому витку правовой борьбы за прошлые пытки, я сообщил: в заявлениях о сотрудничестве я писал по-арабски «по принуждению». (Я больше не хотел, чтобы власти даже в мыслях допустили, что они смогут сломить меня.)

А вызывали, как вскоре выяснилось, вот зачем. Узнав о происшедшем со мной, о том, что бродяги и смотрящие на КТБ-1 выполняли указания ГУФСИН в отношении религиозных мусульман, они — около 20 человек — в ИК-17 объявили о принципиальном уходе из людской массы, произошел раскол».

И других мусульман, называемых религиозными или радикальными, подобно Медову выкидывали в «шерсть». А тут они сами ушли и обособились. ГУФСИН, вероятно, не ожидало. Лидеры были помещены в ЕПКТ. 19.04.2017 Медов вновь объявляет голодовку, 21-го его посещают члены ОНК края, Медов показывает им отчетливые следы веревки (от вязок в ПНО) на щиколотке (это более чем через семь месяцев), повторно пишет заявление о голодовке. И уже спустя полтора часа из всех палат во всех отделениях КТБ-1 сотрудники забирают телевизоры, чайники, аудиоаппаратуру.

«Меня не трогал масштаб такой провокации, потому что регулятором моего поведения не служит страх или личный комфорт, руководствуюсь лишь нравственными принципами, в соответствии с которыми там, где я нахожусь, все должно быть правильно, по закону.

Каждый день в ТЛО-7 проводились обыски, хотя забирать, казалось бы, уже нечего. 23-го меня вызвали в штаб КТБ-1, потребовав написать заявление о снятии голодовки и указать в нем, что ее я начал по совету членов ОНК. Отказался. Ближе к полудню на меня напали четверо активистов. Таскали по полу, ударили о «фарфоровый» умывальник (он обвалился, слетел с держателей). Я вырвался в коридор, где стоят видеокамеры, но меня насильно затащили в палату № 2 и там слегка еще намяли бока.

Голодовку я все равно не снял. Мне сказали, что вечером хотят ко мне «обиженные» из ПНО. Я не воспринял это серьезно, ожидал провокаций от «обиженных» из ТЛО-7 по подстрекательству свыше.

Около 17 часов в ТЛО-7 стоял в коридоре перед видеокамерой и решетчатым отсекателем. Щелкает замок входной двери и со всей прыти к отсекателю (прямо на меня) несется толпа (вероятно, «обиженные» ПНО, не менее 10 человек — из ПНО гулять выходят в это время), они пробегают мимо сотрудника КТБ-1, шедшего на выход после обыска в столовой. Это был страховщик, задача его была в том, чтобы «обиженные» не прошли отсекатель и не начудили — детали сценария мне стали известны позже.

И именно в это время в коридоре на меня набросились В.К. и К.С. (последний не был открытым активистом, но чем-то его купили). Я хотел оставаться в коридоре под видеокамерами, но меня затащили в палату № 2, уронили и ногами запинывали под кровать. Я вырвался, хотел К.С. заехать, но преодолел этот соблазн, чтобы не было доказательств против меня.

Ночью спать не давали. Т. лег на мою кровать, хотя он вообще изолированно должен был сидеть — у него опасный рецидив. А он везде ходит. Всю ночь я спал в коридоре, сидя на табуретке (за это мне позже дали выговор).

Следы от нападений я показывал врачу, все фиксировалось на видеорегистратор, но записи куда-то «уходили».

24.04.2017 инспектор увел меня из ТЛО-7: «К тебе пришли». Я думал: ОНК. Дошли до подъезда, где вход в ПНО, там меня за запястья схватили завхоз ПНО и санитар, повели в палату № 13, привязали веревками к кровати, сначала лежа на спине, затем перевязали (когда я не согласился на их условиях снять голодовку) и положили на живот. После этого завхоз и один «обиженный» насильно пытались (санитар стоял в стороне) принудительно кормить (мне очень стыдно об этом рассказывать, но надо) через задний проход: залили в грелку жидкую «кашу» (борщ или что-то в этом роде) и с силой заталкивали пластмассовую твердую длинную пипетку (было очень больно, но я совсем молчал, потому что говорить в это время было очень стыдно), но у них не получалось залить «кашу». Намучавшись, ушли, привели «обиженных» с тарелками, угрожали через них кормить (в рот влить кашу и таким образом понизить мой арестантский статус до «обиженного»). Я в ответ только посмеивался над ними: «А что у вас тарелки пустые?»

Короче, снял голодовку только на своих условиях, как и предлагал ранее. При этом меня отвязали (в течение недели от вечера до завтрака все равно стали привязывать). А тогда после отвязывания ко мне в палату завели однорукого старика — он, оказывается, несколько часов просидел в столовой, пока меня мучили активисты по указанию врачей. Когда я ходил по большой нужде два первых дня, было обильное кровотечение — кровью заливало пол-унитаза. 25 апреля ко мне пришел первый врач (я его звал еще с 24-го из-за кровотечения) и поставил укол. 28 апреля на встрече с членами ОНК я рассказал о двух нападениях в ТЛО-7 и показал следы на теле, сообщил, что меня закалывали психотропными препаратами, в конце разговора тихо добавил: «Но вы знаете, что делать». Знал, что все прослушивается, так и оказалось: завхоз спрашивал потом: «Почему ты сказал им — «Вы знаете, что делать»?»

После двухмесячных инъекций я превратился в топтуна: все время хотелось ходить, но не мог, очень хотелось спать, но сутками не спалось, не мог стоять на месте, топтался, ни одной умной мысли не появлялось, не мог долго лежать в постели, не знал, что делать. И кто меня видел в последующие месяцы, с 23.06.2017, в ЛИУ-35 (лечебно-исправительное учреждение, где далее Медов и будет содержаться. — А.Т.), говорили, что это мне кололи «Мадам Депо». Это было примерное наказание, чтобы другим неповадно было жаловаться членам ОНК на КТБ-1».

Средство запугивания

Топтание, неусидчивость — известные побочные явления после нейролептиков, хотя до сих пор находятся психиатры, называющие это «симптомом болезни диссидента». «Мадам Депо» — это «Модитен Депо», флуфеназин, антипсихотический эффект наиболее выражен в сроки от 48 до 96 часов после внутримышечного введения, период полувыведения из плазмы крови 7–10 дней.

С., освободившийся несколько месяцев назад из красноярской ИК-17, ответил на вопросы «Новой». «Привлекают ли для подавления з/к психиатров?» — «Да, слишком буйных закалывают. Укол называется «Мадам Депо». Раньше закалывали, сейчас перестали вроде». — «Было при вас такое?» — «Один раз видел. Полгода укол держит. Близкого пацана закололи. Полгода в одну точку смотрел, ходил сам по себе короткими шажками».

Выписки из эпикриза от 21.06.2017 (история болезни № 2606 находится в КТБ-1), сделанные Медовым: «Проводимое лечение: аминазин до 250 мг, галоперидол деканоат 100 мг, галоперидол до 10 мг, трифтазин 10 мг, неулептил до 20 мг, противотуберкулезная терапия».

Исполнительный директор Независимой психиатрической ассоциации России Любовь Виноградова изучила по просьбе «Новой» письма Медова и сделанные им выписки из эпикриза:

— Никаких выраженных психических расстройств при поступлении не описано.

Аминазин употребляется в случаях сильного психомоторного возбуждения, в его случае это можно было применить разве что однократно и не в таких дозировках. Галоперидол деканоат одно из самых сильных средств, назначают при слуховых галлюцинациях, а у него их не было. Ему показан неулептил как корректор поведения в течение длительного времени, однако его выписали с рекомендацией принимать аминазин на ночь и дважды в месяц делать инъекции галоперидола. Он может от всего этого отказаться. Амбулаторная помощь должна оказываться только на основе добровольного информированного согласия.

Позже адвокату Дерменевой удалось получить эпикриз, подписанный начотделения Е. Пидоренко и лечащим врачом И. Котовой. Выписки Медова оказались скрупулезно точны. С учетом этих документов Виноградова добавила:

— Судя по тому, как он ясно и последовательно все излагает, никаких серьезных психических расстройств у него нет. Выставленный ему диагноз «эмоционально неустойчивое расстройство личности» можно поставить по крайней мере половине всех осужденных. Никаких признаков декомпенсации в документах не описано, поэтому направление его в психиатрическое отделение совершенно не обоснованно. Конечно, это используется как средство давления и запугивания. То, что его длительное время (несколько суток подряд!) держали фиксированным к кровати, возмутительно, применение мер стеснения возможно лишь на короткий срок под контролем медработников, обычно в случаях психомоторного возбуждения до тех пор, пока не подействует введенное лекарство. В документах, которые он цитирует, сказано: фиксировать с… до…, всего на два часа. Это допустимо, но нет никаких оснований не доверять его показаниям, т.е. в документах написано совсем не то, что было на самом деле. <…> Назначенное ему лечение применяют в случае серьезных расстройств, и дозировки (особенно аминазина) приближаются к максимальным. Состояние, которое он описывает, похоже на нейролептический синдром, связанный с передозировкой лекарств.

ПРОДОЛЖЕНИЕ