«Мне не хватает денег на еду»: Как режиссёр фильма «Айка» попал в «список позора» Минкульта
Осенью 2019 года Минкульт обнародовал данные о господдержке кинематографа в России, включая списки должников, не вернувших государству выделенные на съёмки деньги. Среди прочих, в списке оказалась компания, снявшая фильм «Айка», получивший в Каннах приз за лучшую женскую роль. Социальную драму о московской жизни мигрантов из Средней Азии написал, снял и спродюсировал Сергей Дворцевой, который теперь должен выплатить Минкульту более семи миллионов рублей штрафов (общий бюджет картины - примерно 100 миллионов, из которых государственных денег - 28 миллионов рублей). В интервью изданию «Медуза» Дворцевой рассказал о причинах срыва сроков выплат и объяснил, почему поддержка кинематографа в России устроена неправильно.
О причинах выбора темы фильма
«Я был в шоке, когда я прочитал в прессе, что за один год в Москве отказались от детей около 250 киргизок. Я был в шоке, потому что я русский из Казахстана — я там родился, я хорошо знаю природу азиатских женщин, насколько для них это противоестественно. Для любой женщины противоестественно. А для азиаток особенно. Что могло случиться? Почему они так массово отказываются от детей? Когда я уже познакомился с конкретными людьми, я понял, что про это надо снимать. Я пытался найти женщин, которые рожали здесь детей, а потом оставляли. Я познакомился не с одной, а со многими из них. И в условиях развивающейся Москвы это важная тема: здесь так много бизнеса, все приезжают зарабатывать, но в людях должно оставаться что-то человеческое. Глубинное и настоящее.
Поэтому этот фильм про мать и ребенка. Про самое главное, про базис жизни. Я не знал, будет это интересно кому-то или нет. Я просто знал, что должен сделать картину на эту тему. Никакой финансовой цели не было — ясно, что на картину про девушку-киргизку толпы не пойдут. Но это не значит, что не надо делать таких фильмов. Но во всем мире острая ситуация с мигрантами — из-за Сирии, из-за беженцев, поэтому фильм смотрят очень эмоционально».
Об отсутствии снега в Москве и затянувшихся съёмках
«Мы начали снимать в 2012 году. В документах стоял стандартный срок сдачи [фильма] — два года. Съемки планировались весной, но когда мы сняли несколько эпизодов в снегу, мы поняли, что эту историю надо снимать только в нём, она по-другому не работает. Начали снимать, сняли очень крутые эпизоды. А потом две зимы снега в Москве просто не было, вот как сейчас.
Там же история о том, что девушка скрывала беременность, родила ребенка и никто об этом не знает — она оставила его в роддоме. Это могло быть только зимой, когда она была в куртке и могла скрыть живот. Летом эта ситуация бы не работала. Во-вторых, я всегда использую природу как часть драматургии. И там как раз ситуация, когда в Москве аномальный снегопад, когда резко меняется температура, очень большие изменения в погоде, а у нее очень большие гормональные изменения: мы показываем первые пять дней после родов, когда у женщины очень сильно меняется физическое состояние организма. Это очень сильно работало в связке друг с другом — мне это было необходимо, чтобы подчеркнуть состояние героини. И главная идея фильма в том, что несмотря ни на что, несмотря на твои планы, природа заставит тебя делать то, что ты должен делать. Мать должна кормить ребенка. И она в конце концов берет ребенка и начинает кормить, хотя хотела избавиться от него и забыть о нем. Ждать снег было мучительно, но необходимо».
«Мы пытались забежать вперед, снять какие-то следующие эпизоды. Мы ходили собирали снег в мешки, когда он выпадал, ставили в огромные холодильники. Выращивали сосульки… Вы бы видели, как мы изощрялись, это же смешно выглядит, когда взрослые люди ходят собирают снег где-то на прудах. Люди, которые не знают, как я снимаю, говорят: сними искусственный снег или положи синтепон. Но мы занимаемся серьезным кино, это смотрят на большом экране. И если ты думаешь о качестве, то понятно, что никакой искусственный снег, вату, синтепон нельзя использовать, потому что все это видно. Мы даже в Мурманск поехали снимать от безысходности, нашли район, где похожие на Москву дома. Но в итоге не получилось: там люди совершенно по-другому двигаются. Это не Москва, где все двигаются быстро — на большом экране это сразу заметно. Там люди боятся камер, тут же сторонятся. Я сам был в шоке и не знал, что делать. И нам приходилось просто ждать, репетировать, снимать какие-то отдельные сцены. Мы в итоге снимали шесть лет».
«Во время съемок, случилось ужасное — умер наш немецкий продюсер, остановилось финансирование из Европы, и мы просто не могли снимать, потому что у нас из Европы часть [съемочной] группы, это совместная картина. Актеры-мигранты — это тоже проблема. Они крайне нестабильны: сегодня здесь, завтра нет, нашли работу, им предложили где-то побольше денег — и они уехали. Поэтому мне приходилось искать новых людей. А это огромный труд — в этом фильме много ролей».
Об отношениях с Минкультом
«В договоре [на получение денег от Минкульта] было, что за каждый день просрочки положена какая-то сумма. По отношению к Минкульту я вел себя абсолютно открыто. Я говорил: смотрите, у меня есть задержка потому и поэтому, по объективным причинам картина затягивается. Не потому, что я исчез с деньгами в зубах. Я работал, я репетировал, я делал что-то и всегда ставил [Минкульт] в известность. В Минкульте мне сочувствовали, но говорили: «Вы будете платить штрафы». Я говорил: а мне что сейчас делать, мне бросить этот фильм или что? Если он уже снимается, он очень хорошо снимается, посмотрите мой материал. Мои коллеги знают, как я снимаю. Я экономлю каждую копейку, я даже свои личные деньги потратил на фильм. Я сижу сейчас в долгах после картины. Все говорят: «Картина очень успешная, у тебя сейчас все круто». Я говорю: «Извините, мне иногда не хватает денег элементарно на еду».
«У нас бюджет 28 миллионов рублей от государства, плюс деньги фондов и частных инвесторов — в сумме примерно 100 миллионов. Я не ходил и не просил еще денег, я просто говорил — дайте мне закончить. Я сам находил, я уговаривал людей, я в Китае нашел инвесторов — они попросили меня показать им то, что есть, я показал им первые 20 минут, и они сразу сказали: «Мы участвуем». У меня люди по 20–30 тысяч на фильме получали, годами работали на голом энтузиазме. На меня самого посмотреть, как я живу — у меня 25-летняя старая ржавая машина, все смеются надо мной, почему я не куплю новую. Потому что я все трачу на кино. Я просто фанат кино. Кино — это моя страсть, это совсем не бизнес.У меня сейчас стоит вопрос физического выживания. Я думаю, как мне дотянуть до следующей картины».
О решении проблемы
«Какой выход, я не знаю. У кого просить помощи? Для меня теперь большой вопрос, нужно ли вообще делать серьезные картины. И такой вопрос после абсурдной ситуации со штрафами за «Айку» будет стоять перед многими режиссерами, особенно перед молодыми, которые хотят делать что-то серьезное.
Я слышал, что как только ты не отдаешь штрафы, ты попадаешь в черный список. Если ситуация никак не разрешится, я просто пойму, что я здесь никому не нужен. Мои фильмы государству не нужны, в них никто не заинтересован. Чем дальше заниматься? Может, идти в авиацию дальше работать — я раньше работал в авиации, — может, чем-то другим заниматься.
Сейчас я действительно попал в этот странный «список позора» Минкульта. Мне недавно в Чехии на фестивале документального кино вручали приз за вклад в мировой кинематограф. Я говорю: «Какой мировой кинематограф? Вы понимаете, что я в „списке позора" российского кинематографа?» Они смеются, но это правда».
Ссылки по теме
Актриса Самал Еслямова получила награду 71-го Каннского кинофестиваля
Сколько ты стоишь: Все, что вы хотите знать о российском кино