Разбудят, накормят, в садик отведут...
Великий Советский Союз – или что такое настоящая свобода
Когда советский человек идёт по улицам современного российского города он испытывает те же чувства. Это чужой город. Он живёт по другим законам. Он не принадлежит ему, как бы хорошо он ни говорил по-русски.
Наши города принадлежали нам так же, как наши квартиры. В буквальном смысле! Наши дворы были прямым продолжением наших комнат, а улицы – продолжением наших дворов. Мы не знали "частных территорий".
Мы росли и вместе с нами расширялись границы "нашего". В важных госучреждениях в таких же ботинках и костюмах, как у наших родителей, ходили дядьки и тётки, такие же строгие , как учителя у нас в школе.
Мы вырастали, разбредались по стране.
Сердитые проводницы в поездах дальнего следования становились, едва состав трогался в путь, нашими соседками по коммунальной квартире. Ворчали и поили чаем. А иногда даже водкой. И всю ночь могли, раскрыв рот, слушать наш рассказ про нашу непутёвую жизнь. А через двое суток мы прибывали в другой город, и снова всё повторялось. Он был нашим. Таким же понятным и близким, как родной. Или почти таким же.
От Ленинграда и до Владивостока, от Мурманска и до Батуми – все было нашим домом, без всяких преувеличений, размером с 1/6 часть земного шара.
Конечно, не надо думать, что все 300 миллионов советских людей были ангелами! Как в любой большой семье, у нас были свои уроды и отщепенцы, негодяи и подонки. Но каждый из них был исключением из правила. Выламывался из общей картины. И категорически отторгался обществом на подсознательном уровне. Немедленно превращался в предмет всеобщего осуждения.
– Не может быть! Тьфу, мерзость какая! – ахали люди, узнавая из газет о суде над каким-нибудь подонком или прохиндеем.
Мы на самом деле были одной семьёй. Огромной, шумной, хлопотной. Но семьёй. Чуть ли не всей улицей пили вкусный холодный квас из одной кружки. Стреляли друг другу сигареты или три рубля до получки.
И если дороги, улицы или дома в наших городах были не такими блестящими, как сегодня, только потому что, как в любой большой семье, у государства, как у беспокойной, многодетной мамаши, не хватало времени сразу и на всё: и на стирку, и на уборку.
Как в любой большой семье, с нами приключались всякие несправедливости. Но сразу же находился кто-то, к кому можно было обратиться и сказать обиженно:
– Это же нечестно!
И справедливость восстанавливалась.
Весь мир вокруг нас был нам открыт настежь.
Мы не знали, что такое охранник в продуктовом магазине, "элитная парикмахерская" или клуб для избранных на месте детского кинотеатра. И до сих пор не понимаем, почему эти избранные – в уголовных наколках и с золотыми цепями.
Кинотеатры и Дворцы Пионеров, филармонии и театры, стадионы и выставки, институты и заводы – всё это были "другие комнаты" в нашем общем доме. Мы не нуждались в разрешениях и благодеяниях. Мы ходили туда, когда у нас было желание – как в гости к добрым знакомым.
И всё вместе называлось это словом "свобода"! Настоящая! Такая, которую можно было потрогать руками. Такая, какой не было никогда и нигде в мире.
И мы даже подумать не могли, что однажды всего этого может не стать. Что это станет недоступным.
Как могут стать недоступными воздух или вода? Никак! Но стали.
Нет, мы не улыбались друг другу без причины. И не говорили радостно: "Привет, как дела?" Мы запросто могли буркнуть сердито: "Чего надо"? И через пять минут, всё с той же сердитой физиономией помочь незнакомому человеку последним рублём и последним куском хлеба.
И свои победы, и свои ракеты мы творили точно так же – то с бурчанием, то с улыбкой, но всегда вместе. Как одна семья. Делаясь последним: куском, рублём, жизнью, если это было необходимо. Ведь ради всех, а не ради себя!
И потому "Советский народ" – это не фигура речи! Не пропагандистский штамп. Это демографический, социальный, культурный феномен, на самом деле существовавший ещё совсем недавно. Поэтому о нём так трудно забыть.
Когда советский человек идёт по улицам современного российского города он испытывает те же чувства. Это чужой город. Он живёт по другим законам. Он не принадлежит ему, как бы хорошо он ни говорил по-русски.
Наши города принадлежали нам так же, как наши квартиры. В буквальном смысле! Наши дворы были прямым продолжением наших комнат, а улицы – продолжением наших дворов. Мы не знали "частных территорий".
Мы росли и вместе с нами расширялись границы "нашего". В важных госучреждениях в таких же ботинках и костюмах, как у наших родителей, ходили дядьки и тётки, такие же строгие , как учителя у нас в школе.
Мы вырастали, разбредались по стране.
Сердитые проводницы в поездах дальнего следования становились, едва состав трогался в путь, нашими соседками по коммунальной квартире. Ворчали и поили чаем. А иногда даже водкой. И всю ночь могли, раскрыв рот, слушать наш рассказ про нашу непутёвую жизнь. А через двое суток мы прибывали в другой город, и снова всё повторялось. Он был нашим. Таким же понятным и близким, как родной. Или почти таким же.
От Ленинграда и до Владивостока, от Мурманска и до Батуми – все было нашим домом, без всяких преувеличений, размером с 1/6 часть земного шара.
Конечно, не надо думать, что все 300 миллионов советских людей были ангелами! Как в любой большой семье, у нас были свои уроды и отщепенцы, негодяи и подонки. Но каждый из них был исключением из правила. Выламывался из общей картины. И категорически отторгался обществом на подсознательном уровне. Немедленно превращался в предмет всеобщего осуждения.
– Не может быть! Тьфу, мерзость какая! – ахали люди, узнавая из газет о суде над каким-нибудь подонком или прохиндеем.
Мы на самом деле были одной семьёй. Огромной, шумной, хлопотной. Но семьёй. Чуть ли не всей улицей пили вкусный холодный квас из одной кружки. Стреляли друг другу сигареты или три рубля до получки.
И если дороги, улицы или дома в наших городах были не такими блестящими, как сегодня, только потому что, как в любой большой семье, у государства, как у беспокойной, многодетной мамаши, не хватало времени сразу и на всё: и на стирку, и на уборку.
Как в любой большой семье, с нами приключались всякие несправедливости. Но сразу же находился кто-то, к кому можно было обратиться и сказать обиженно:
– Это же нечестно!
И справедливость восстанавливалась.
Весь мир вокруг нас был нам открыт настежь.
Мы не знали, что такое охранник в продуктовом магазине, "элитная парикмахерская" или клуб для избранных на месте детского кинотеатра. И до сих пор не понимаем, почему эти избранные – в уголовных наколках и с золотыми цепями.
Кинотеатры и Дворцы Пионеров, филармонии и театры, стадионы и выставки, институты и заводы – всё это были "другие комнаты" в нашем общем доме. Мы не нуждались в разрешениях и благодеяниях. Мы ходили туда, когда у нас было желание – как в гости к добрым знакомым.
И всё вместе называлось это словом "свобода"! Настоящая! Такая, которую можно было потрогать руками. Такая, какой не было никогда и нигде в мире.
И мы даже подумать не могли, что однажды всего этого может не стать. Что это станет недоступным.
Как могут стать недоступными воздух или вода? Никак! Но стали.
Нет, мы не улыбались друг другу без причины. И не говорили радостно: "Привет, как дела?" Мы запросто могли буркнуть сердито: "Чего надо"? И через пять минут, всё с той же сердитой физиономией помочь незнакомому человеку последним рублём и последним куском хлеба.
И свои победы, и свои ракеты мы творили точно так же – то с бурчанием, то с улыбкой, но всегда вместе. Как одна семья. Делаясь последним: куском, рублём, жизнью, если это было необходимо. Ведь ради всех, а не ради себя!
И потому "Советский народ" – это не фигура речи! Не пропагандистский штамп. Это демографический, социальный, культурный феномен, на самом деле существовавший ещё совсем недавно. Поэтому о нём так трудно забыть.