Новелла: Фуга соль минор
Если Валечка и была в чем-либо уверена, так в том, что все в этой жизни надо брать самой, не спрашивая, свое это «все» или чужое. В Камышине, где она родилась, все любили и гордились летчиком Маресьевым, ибо был скромный городок его родиной.
Валя не гордилась. Это прошлое, сколько можно туда смотреть? Гордиться надо настоящим. А настоящее — это она!
Валька не была как-то особенно красива, хотя и довольно мила, но в ее лице с чуть тяжеловатой челюстью и упрямыми скулами ощущалась такая сила и вызов, что с ней с детства предпочитали не спорить. Бабка Серафима Ивановна лет до десяти внучку гоняла, а потом уже и не связывалась, опасалась Валькиного злого, цепкого взгляда: чуть что не по ней, взглянет из-под золотистой челки — как огнем опалит.
Но когда надо было, расплывалась Валя масляно и была само обаяние. «О, гляди-ка, в ангела превратилась! — ворчала Серафима Ивановна. — Тебе в театральный надо поступать, актриса погорелого театра!» Так бывало, когда навестить дочек, Валю и младшую — Надьку, приезжала из столицы мать: Жанна давно уехала в Москву, строила там свою жизнь, то удачно, а то не слишком. В эти приезды Валька выуживала у матери все, включая вещи. Но потом случилось страшное: мама как-то очень быстро и безропотно ушла, сдавшись болезни. Все случилось за месяц. «Ей-богу, будто к себе ее Толя беспутный забрал!» — говорила Серафима Ивановна, привычно ругая нелюбимого зятя, отца Вали и Нади, тоже ушедшего рано, но от пьянства.
— Все, ба, поеду теперь в Москву жить, если хата освободилась, — заявила Валя бескомпромиссно.
— Ты что же говоришь такое, — схватилась за сердце Серафима Ивановна. — Мать умерла, а ты — «хата освободилась»?
— А она мне что дала, эта мать? — фыркнула Валя. — Спасибо квартиру оставила. Хотя ездила я туда — без слез не взглянешь. Кошку не заведешь — ей хвост некуда положить будет. «Заработала…» Ха! Сидела там без детей, не смогла квартиру нормальную справить. Придется менять.
— На что менять-то?! — в ужасе пробормотала «ба».
— На деньги, на что еще меняются, — Валька деловито закидывала вещи в чемодан. — Вы сами жили как нищеброды и детей такими растили. Ну уж нет! У меня будет иначе.
После ее отъезда Серафима Ивановна обнаружила полное отсутствие наличных, за день до этого снятых «на жизнь». Взвыв, она погрозила кулаком небесам, будто они были чем-то виноваты. Но где-то в глубине души она восхищалась старшей внучкой. Бой-баба! Своего не упустит.
После Камышинского политехнического колледжа никто Валю в столице особенно не ждал. Но зато она Москву ждала, дождалась и взяла ее штурмом. Мамина подруга, тетя Лариса, поначалу помогла, конечно: пристроила шуструю Вальку секретаршей к брату мужа. Думала, так будет Валька под каким-никаким присмотром — она покойной Жанне обещала, что дочек ее не бросит.
— Ты, Валюш, пойми, — учила она подопечную. — Девке главное — замуж выйти. Не абы за кого, но и не за принца. Принцы — народ ненадежный, а если и не замуж, то нужен крепкий мужик, чтобы и положение было, и деньжата. Надо чтобы старше был, это важно, погодки-то потом к молоденьким побегут, а старику куда от тебя, молодухи, прыгать?
Лариса, как и Жанна, когда-то уехала из родного Камышина и жизнь свою в общем-то устроила. Будучи практичной и в меру циничной, она тем не менее и подумать не могла, что Валька так буквально воспримет ее урок. Полгода не прошло, как в семье брата мужа начался скандал: кто-то позвонил и сообщил, что у Валерия Вадимовича роман с новой секретаршей. Жена Валеры, всегда тихая Светочка, плакала навзрыд. Валера с багровыми щеками разводил руками, винясь разъяренному старшему брату:
— Да я сам не знаю, как так вышло и с чего началось. День рабочий закончился, я ее позвал, чтобы отпустить, а она дверь кабинета вдруг закрыла, подошла, да как задышит, и руками… эта…
— Идиот! — гремел брат. — Ну всякое бывает, наверное, но как ты мог допустить, чтобы Света узнала! Или ты что, влюбился? Уходить задумал?
Валерий Вадимович испуганно тряс головой: никуда он уходить не собирался. Он и Светочку свою любил, и румяные ее обжарные пирожки с луком и яйцами, и борщик, и суп с клецками. А с Валькой этой… Ну что сказать, повело его! Он почти до шестидесяти дожил, но и подумать не мог, что женщина сама может… вот так. И все он про Вальку понимал, а поделать с собой ничего не мог: как видел ее глаза с поволокой и острую, торчащую из-под кофточки грудь, ноги подкашивались и отключали его мозг, появлялась почти позабытая уже тяжесть внизу живота и испепеляющий внутренности огонь.
— Какая сволочь позвонить могла? — почти плакал он, глотая коньяк на кухне у брата.
Александр Вадимович пожимал плечами. Лариса помалкивала, но про себя давно и точно вычислила звонившую. Никому, кроме Вальки, этот звонок был не нужен.
— Я договорилась, пойдешь в другое место, — шипела она, встретившись с Валькой, не испытывающей и намека на угрызения совести. — Но от семьи деверя моего отлипни. Как-нибудь помирим мы их, а ты, бесстыжая, близко не вздумай подойти!
— Надо больно, — зевнула Валька. — Да мне Валерик ваш противен. Это же был просто эксперимент. Но как я и думала, все мужики одинаковые…
— Не все! — вскипела Лариса. — И Сашка мой не такой, и многих других знаю…
— Ой, да ладно, теть Ларис, строите из себя святую. Сказала — все, считайте меня там и не было. Мне самой в такой фирмешке больше оставаться не больно охота. Но знаете что? Пусть мне денег отслюнит — хоть Валерий, хоть Светочка его. А то знаете, как соцсети подробности любят?!
— Ах, ты …! — задохнулась было Лариса, но тут же поняла, что и Свете, никуда от своего Валерика не ушедшей даже на пике скандала, ни Валере никакой огласки и правда не нужно.
— А Света ведь в департаменте работает? — улыбалась Валя. — Ну так зачем ей позор? Я же могу к Малахову в эфир пойти. Пусть народ послушает, как бедную девушку приезжую...
Переданные через Ларису деньги она деловито пересчитала. Лариса поморщилась.
— Не завидуйте, тетенька, — кривляясь, сказала Валя.
Через месяц Валечка уже работала в отделе кадров крупного НИИ. За год сотрудники института успели оценить по достоинству новую кадровичку: она со всеми здоровалась по имени-отчеству и была на удивление предупредительна. В НИИ она обзавелась несколькими подругами — помощницами «высшего эшелона»; если надо — подменяла заболевших, причем безвозмездно. Она всегда помнила, когда и у кого день рождения, не забывала справляться о здоровье благоверных; в общем, никто и не заметил, как она стала совершенно необходимой деталью в институтском «двигателе». За Вальку болели, как за дочь полка, а потому «поступили» ее на заочный факультет не больно престижного, но все же вуза с лицензией.
Романы на работе теперь она не крутила — только на стороне. Столичные мужики — заезженные работой, вечно уставшие, мрачные, проводящие время в пробках, прочитывались ею как открытая книга. И правда — к одним она и не подходила: эти мужики, правильно семейные, как-то «скучно» пахли. В них все казалось правильным, их выглаженные рубашки с отдушкой были ровны, как и их семейная жизнь, и она издалека чувствовала, что это не ее «клиенты». Другие — до судорог боявшиеся своих жен, но изнемогающие от противоречия между чувством долга и изнуряющими страстями, напоминали ей колечки лука, брошенные в масло на сковородку — они так же точно извивались и подпрыгивали, сгорая от страхов и желаний. Валька видела насквозь их лживость и знала, что таких проще «доить» — они так боялись гнева своих «половинок», что готовы были на все. Такие романы она заводила резко, брала мужчин натиском — они и в себя прийти не успевали. Из одних подобных отношений Валя уехала на новенькой машине — пришлось спешно покупать права, из других реально ушла с чемоданом денег. А всего-то надо было застращать мужика, что завтра, когда они с супругой будут в филармонии, она подойдет и заявит о своих правах на этого уже немолодого, хотя и довольно симпатичного Ромео-Романа. Валька эти две категории мужчин презирала, хотя нет, не так: первыми — втайне и глубоко в душе — восхищалась, но была уверена, что если бы ей было очень надо, она подобрала бы ключик к любому.
— Надо брать свое! — повторяла она.
— Как ты все-таки самоуверенна, Валюша, — смеялась Инна, ее приятельница, личная помощница известного академика. — Вот Андрей Сергеевич всю жизнь при своей Ирине Алексеевне, ни на кого и не посмотрел ни разу. Они со школы вместе. Даже не знаю, что с ним будет, если…
— А что — если? — переспросила Валя.
— Да лет им уже много. Ирина Алексеевна тяжело больна. Он и сам-то еле-еле душа в теле, если честно, — Инна говорила об этом с такой болью, что Валя ощутила подобие растроганности.
— А что, она и правда плоха?
— Говорят, да, — вздохнула Инна.
Печальное известие не заставило себя долго ждать. На пафосных похоронах Ирины Алексеевны безутешны были двое — сам академик Низовцев, отныне вдовец, и Валя, явившаяся на церемонию в огромной черной шляпе с черной розой и огромных черных очках, из-под которых нескончаемым потоком лились слезы. К моменту ухода Ирины Алексеевны Валя знала о ней все: и то, что она когда-то давала сольные концерты и слыла выдающейся органисткой, и то, что считалась талантливым педагогом.
— Валь, ты что так рыдаешь-то, — испуганно шептала ей на ухо Инна. — Ты же ее в глаза не видела!
— Ошибаешься, я ходила на все ее концерты! — шмыгала носом Валя.
— Что ты врешь, ты ребенком тогда была!
Валя на минуту задумалась.
— А меня... Меня мама водила, маленькой. И вообще — заткнись, слышишь?
После похорон Валя подошла к отрешенному, измученному академику Низовцеву.
— Примите мои соболезнования, Андрей Сергеевич. Нет слов, чтобы выразить… — рука в черной шелковой перчатке легла на его руку. — Я же выросла на ее музыке! С детства, еще совсем маленькой, слушала… Она была богиней, ваша Ирина Алексеевна… Скажите, вы не могли бы разрешить мне как-нибудь прийти, чтобы просто поговорить о ней?
Академик благодарно накрыл тонкую руку своей рукой. Сквозь слезы он плохо видел лицо говорящей, но она была так проникновенна...
— Приходите, конечно. Я сейчас все время буду дома. Инночка скажет вам адрес… Как вас зовут, простите? Валентина...
— Ты что задумала? — спрашивала Инна испуганно, отправляя ей сообщение с адресом.
— Занимайся своими делами, — резко отрезала Валя.
У Ирины Алексеевны был непростой характер, и Андрей Сергеевич прекрасно понимал, что крайне мало кто захотел бы посвятить вечер, да и не один, воспоминаниям о ней. Но его новая знакомая Валечка приходила к нему часто и его трогало, с каким вниманием она рассматривает Ирочкины фотографии, грамоты и портрет на стене, как слушает записи ее выступлений. На самом деле в музыке Валя ничего не понимала, но интернет подсказал, что Ирина Алексеевна играла фугу соль минор Иоганна Себастьяна Баха. Это оказалось единственным названием, которое Валя запомнила.
— Фуга в ее исполнении — это нечто, — вздыхала она, вытирая слезы.
— Да, да! — охал Андрей Сергеевич, и ненадолго задерживал в своей дрожащей руке руку Валечки.
Постепенно она заполнила все пространство его осиротевшего мира. Она была первой, кого он увидел после инсульта, сразившего его прямо на отмечании годовщины ухода Ирины Алексеевны. Но теперь Валя была в ярости: за Андреем Сергеевичем был нужен уход. Все же шло так хорошо, и вот! Он видел, что она раздражена, пытался говорить о музыке и Ирине, но Валя хоть и силилась быть милой, все равно была не такой, как раньше. Но потом она поняла, что делать.
— Надька, быстро, чтобы летела сюда мухой! — велела Валька сестре.
— Не ори. Ты к бабушке пять лет не приезжала. Она тебя до последней минуты ждала…
— Кончай ныть, Надь. Приезжала, не приезжала. Короче, дуй сюда. Вон у тебя какой опыт с памперсами. Будешь за дедом одним ухаживать. Детали потом объясню. Надо место застолбить, пока родня его не очухалась.
Надя приехала, поселилась в квартире Андрея Сергеевича. Это никому не мешало — он почти все время лежал, а Надя расположилась в дальней, шестой комнате. Под окнами шумела неспящая Тверская, а правее, если чуть высунуть голову из окна, мерцали красные кремлевские звезды.
— Дед старый, но богатый, — объясняла Валя Наде. — Он не зловредный так-то, и бабку свою любил, музыкантку. Он один не может, будешь при нем. Зарплату с его пенсии будем платить.
— «Будем»? Почему ты так говоришь? Ты... с ним?
— Я не с ним, квартиру он мне оставит. А кому еще?! Я с ним тут год прыгала, фуги слушала, — Валька передернула плечами. — Короче, будем додавливать.
Андрей Сергеевич Надю принял быстро: она была тиха, мила, внимательна. Валя заходила, навещала их, но сидела недолго — ее злила его стариковская немощность. Родни у Андрея Сергеевича оказалось раз-два и обчелся, но Валя понимала, что процесс «прихватизации имущества» нужно ускорять. Только академик все не делал ей предложения.
— Вы меня простите, дорогой Андрей Сергеевич, я исключительно с заботой о вас… — как-то начала она разговор. — Тут племянник ваш звонил, Святослав. Мне кажется, довольно меркантильный молодой человек. — Увидев, что академик кивнул, она выдохнула. — Я боюсь, что на ваше имущество вскоре обнаружатся разного рода претенденты… Вы же понимаете?
— Да, Валюша, — задумчиво произнес академик. — Спасибо, мой юный друг, ты заботишься обо мне…
— Вам бы жениться, что ли, дорогой вы мой человек! — Валя обняла его, сжала руку. — Думаю, Ирина Алексеевна тоже хотела бы этого.
«Да давай уже, старый ты дурак, предлагай мне свое сердце, черт бы тебя побрал!» — злилась Валя, пытаясь сохранять на лице добрую, понимающую улыбку.
— Да куда мне, — тихо засмеялся Низовцев. — Какой из меня жених. А ты... вы правда думаете, что Ирочка... простила бы?
— Конечно! — улыбнулась Валя. — Для всех ваше счастье — это главное.
«Ну давай же, давай!» — твердила она. Но академик и на этот раз не собрался...
В конце месяца Валя узнала, что Низовцев попросил Надю вызвать нотариуса, и они о чем-то очень долго беседовали в кабинете, куда он ради такого случая самостоятельно дошел.
А вскоре он попросил Валю зайти. Она была потрясена: он встретил ее в гостиной, сидя в кресле в костюме с иголочки.
— Вы даже помолодели, Андрей Сергеевич! — охнула Валя.
— Да, Валюша. И я хотел вам что-то сказать.
Валя замерла.
— Я хотел сказать, что безмерно вам благодарен. Ваше бескорыстие, честность, внутренний свет меня поражали с первого мгновения нашего знакомства. Я счастлив, что мы стали друзьями, и безмерно благодарен вам за то, что вы помогли мне найти счастье моей жизни. Ну сколько мне там осталось... Год-два? Или месяц? И если бы не вы, я бы не встретил уже человека, который принял меня таким, какой я сейчас.
Валя опустилась на колени и подняла голову вверх. Хрустальная многоступенчатая люстра над головой сияла всеми цветами радуги.
«Продам ее сразу — такое уже не модно, — подумала она, — а стоит под лям, наверное!»
— Андрей Сергеевич, но вы же знаете, я всегда, всегда...
— Да, Валечка, дорогая. И я — Надюша, принеси! — хочу вручить вам вот это.
Надя протянула сестре несколько увесистых папок.
— Это нотный архив Ирины Алексеевны, — качнул головой Андрей Сергеевич. — Тут все: и ноты, и какие-то партитуры, и два ее дневника с записями. Она, кстати, в одном пишет, почему так любит ту самую фугу Баха: в ней много скрытого напряжения и боли.
Валя смотрела на папки и продолжала ждать «продолжения банкета», хотя интуитивно ощущала, что происходит что-то не то.
— Ну и главное — мы с Наденькой хотим вам сообщить... В общем, Наденька приняла мое предложение. Я стар, это ко многому обязывает, но... Надюша согласилась стать моей женой.
Валя перестала дышать и медленно перевела взгляд на сестру. Та, стоя за сидящим в кресле Низовцевым, подняла вверх правую руку и медленно согнула все пальцы, кроме среднего. В глазах ее прыгали игривые огоньки.
— Мы будем очень счастливы, Валечка, обещаю! — пропела она.
Вале показалось, что где-то далеко-далеко, много выше люстры, зазвучали первые ноты той самой фуги...