Законы Лужкова
Лужков Юрий Михайлович. В 1992 году в возрасте 55 лет стал мэром Москвы. В 2010-м, в 74 года, перестал им быть.
В 2019-м, в 83 года, умер. 21 сентября 2026 года исполняется 90 лет со дня его рождения. Что за этими цифрами? За ними — наполненная жизнь незаурядного человека и повод оценить его 18-летний стаж в должности столичного градоначальника не по горячим следам, а с удаленной дистанции. Несомненно, это будет сделано в ходе празднования девяностолетия Лужкова, которое предписано Указом президента России. У этой публикации задача скромнее, она — своего рода штрихи к портрету Юрия Михайловича. Те, кто оценивают его деятельность как «неоднозначную», и даже непримиримые критики бывшего московского мэра признают его незаурядность, масштаб личности. Которая скомбинирована из черт характера, энергии, жизненного опыта, амбиций, профессиональных навыков, кругозора, увлечений, наконец, простого человеческого любопытства. Именно об этом рассказывает обозреватель «Вечерней Москвы», писатель Михаил Щербаченко, который десять лет работал в столичном Правительстве, возглавлял Комитет по телекоммуникациям и СМИ и имел возможность наблюдать за Лужковым, что называется, с близкого расстояния.
Властью не награждают, властью наказывают. Так однажды публично заявил Лужков. И захотелось воскликнуть в ответ: помилуйте, Юрий Михайлович, уж не вы ли так жестоко, так беспощадно наказаны властью? Не вам ли выпало сгибаться под тяжким крестом, который и нести все трудней, и сбросить все невозможней? А я, признаться, думал совсем наоборот. Думал, что вы и власть — плоть едина. Конечно, власть вы не наследовали, но стремились к ней и достигли.
Чтобы обрести власть над другими людьми и над обстоятельствами, вы научились «властвовать собою». Не знаю, легко или трудно вам это далось, но вполне допускаю, что жизненные реалии не оставили вам другого способа обращения со своей персоной, кроме волевого управления ею. По принципу «через не могу».
…Весь рабочий день у Лужкова росла температура. Когда поздним зимним вечером мэр отправился домой, в подмосковное Молоденово, он полыхал так, что в машине можно было отключать печку. Приехали. Ю. М. открыл воспаленные глаза: «Пошли на корт». И два часа рубился в теннис с легким и выносливым водителем Костей. А в полвосьмого утра в автомобиль садился бодрый, полный сил мужчина.
Лужков абсолютно преднамеренно следовал правилу вышибать клин клином. Или, как учил Воланд непохмеленного Степу Лиходеева, лечить подобное подобным. Взаправду ли верил Ю. М., что насилие над собой любимым на самом деле есть хорошо продуманная и экспериментально проработанная система «подзарядки батареек», неведомо.
Однажды по Мэрии пошли разговоры, что с Лужковым работает экстрасенс, который в середине дня энергетически подпитывает мэра. Окажись оно так, народ мигом бы успокоился — дескать, вот откуда все берется. Смущало лишь то, что никто, включая секретарей и охрану, никакого экстрасенса в глаза не видел.
Отлично помню один день мэра. Прямо с утра чередой шли сначала переговоры с иностранной делегацией, затем интервью французскому телеканалу, два совещания — на стройке «Москва-Сити» и на ЗИЛе, потом следовало требующее собранности интервью нелояльной мэру газете, за ним встреча с депутатами Мосгордумы и, наконец, поздним вечером было запланировано участие мэра в телемосте с Америкой, с Бостоном, где собрался международный инвестиционный форум и в зале сидели бизнесмены, решающие, вкладывать ли деньги в предлагаемые Москвой проекты.
Мэра ожидали в студии, где был установлен монитор с изображением зала в Гарварде. Наблюдая полный день, с какой скоростью крутились мозги Ю. М., я полагал увидеть Лужкова по меньшей мере утомленным. Но в студию вошел, выступил в прямом эфире без всяких вспомогательных бумаг и удостоился аплодисментов с другого континента человек, который был свежее и темпераментнее, чем в начале дня.
У меня есть версия этого энергетического феномена. Она проста: Лужкову было интересно все, к чему он прикасался. И это относилось не только к его должностному функционалу.
Однажды Ю. М. открывал молочную фабрику в Митине. Как водится, прибыл со свитой, обошел цеха и под конец осмотрел выставленную на лотках продукцию фабрики — кефиры, йогурты и прочие глазированные сырки. «Вы, Юрий Михайлович, простоквашу нашу попробуйте», — пропела продавщица в белом чепце и протянула ложку Лужкову. Тот вкусил и поинтересовался насчет приготовления простокваши. Выслушав подробный отчет, решительно сказал:
— Я делаю не так.
И начал рассказывать, как он, мэр Москвы, у себя дома делает простоквашу. Рецепт завершался словами: «И получается исключительно вкусно».
Ошалеть… То есть все вроде бы по-человечески понятно и даже симпатично: такой большой босс, командует Москвой, а дома, понимаешь ли, делает простоквашу. Не ясно только одно: неужели мэр столицы не нашел занятия… позначительнее, что ли?
Возникло подозрение, со временем перешедшее в уверенность: мир, в котором живет Ю. М. в свободное от работы время, весьма своеобразен. В нем привычные «культурные ценности» отходят на второй план, пропуская вперед иные увлечения — к примеру, возню с его любимыми пчелами или изобретение роторно-турбинного двигателя, проект которого был показан на выставке в Брюсселе (где Лужкова, как вы понимаете, никто хвалить не обязан) и оценен спецами весьма высоко.
Лужков не знал слов «мне это уже поздно». Решил, что мэру Москвы неудобно не знать английский, — и выучил. Во всяком случае, в тех пределах, чтобы не растеряться за границей или пообщаться с англоязычным бизнесменом, не понимающим по-русски. Захотел играть в теннис и кататься на горных лыжах — и натренировался, доведя навык до той черты, когда пропадает боязнь осрамиться на людях и когда сам получаешь удовольствие на корте или на снежном склоне.
Но главной его страстью был футбол. Ю. М. организовал футбольный клуб Правительства Москвы, сам был центральным нападающим и бессменным капитаном команды. А заодно и судьей со свистком. Дважды в неделю ранним утром, перед работой, на поле «Лужников» проходили матчи, и этот регламент не могли нарушить никакие природные катаклизмы.
Вообразите: январь, мороз под тридцать, восемь утра. Над футбольным полем жутковато светят прожектора. Из раздевалки выползают тени в спортивных костюмах. В этих мрачных, невыспавшихся мужчинах не сразу узнаешь разнокалиберных московских чиновников. Зачем явились, уважаемые? Какой, к чертовой бабушке, футбол в таких бесчеловечных условиях!
Но вот разбрелись по своим половинам поля, прозвучал свисток. Мяч закатался в сонных ногах. Вот кто-то первым побежал. За ним, чертыхаясь, погнался соперник. Понемногу ожили остальные игроки. И наконец тугой, холодный, скользкий мяч вприпрыжку отправился к воротам и закатился в сетку. Радостно крякнули одни, злобно зафырчали другие — и началась рубка.
А что уж говорить о футболе летнем! О росе на утренней травке, о скворце, присевшем на перекладину ворот. Сколько невыразимого блаженства таит в себе подножка, отправляющая тебя носом в теплую июльскую лужу. Или хлесткий удар мячом в пах, после которого, откинувшись на спину, открываешь величие синих небес.
Но где же Лужков? А он праздно бродит вдоль штрафной площадки противника, затем как бы нехотя принимает мяч, стоя спиной к воротам, и вдруг, резко развернувшись и взмахнув руками, делает рывок вперед. Это коронный номер Ю. М.
И еще, конечно, штрафной удар. Лужков разбегается по длинной дуге, под странным углом. Движется не по науке — полупрыжками, глядя в землю. Неправильно, слишком далеко ставит опорную ногу. И даже не бьет, а снизу подцепляет мяч носком, и тот взмывает над вставшими в стенку защитниками. Летит долго и странно, вроде парашюта, и полное впечатление, что отразить такой удар ничего не стоит. И только когда мяч подлетает к вратарю, тот, выпрыгнув, вдруг с ужасом понимает, что не достает. С небес мяч падает в ворота.
Лужков стремился к победе даже в ничего не значащих, самых миролюбиво-товарищеских матчах. Ю. М. ненавидел проигрывать и готов был тянуть игру (судейский свисток-то, напомню, у него!), пока либо его команда не выиграет, либо ее поражение не станет непоправимым. Во втором случае подъехавшие к концу матча мэриевские чиновники поглубже в портфели прятали бумаги, приготовленные на подпись градоначальнику. Сегодня к нему лучше не лезть.
На поле Ю. М. чувствовал себя начальником, которому не принято возражать. При этом он равный среди равных и может спокойно полезть за мячом в глубокий сугроб. Но горе тому, кто решит, будто Лужков смешивает футбол и службу. Ты можешь сыграть, как Зидан в финале чемпионата мира, и удостоиться прилюдных дифирамбов от мэра, а через часок-другой он, глазом не моргнув, вкатит тебе строгий выговор.
Короля играет свита — звучит не ново. В системе столичной власти был и обратный эффект: свиту играл король.
Именно при Лужкове служба в муниципальных структурах, и в первую очередь в Мэрии, стала по-настоящему престижной. Прежде работа в федеральных органах власти ценилась несравнимо выше, чем в городских. Но муниципалы быстро набрали очки, и вскоре фраза «я работаю у Лужкова» стала аттестовать человека как фигуру значительную.
Как же относился Ю. М. к своему окружению? Тут многое познается через детали. Взять, к примеру, форму обращения. Мэра даже те, кто был вплотную приближен к нему по должности и возрасту, величали исключительно на «вы» не только в официальной, но и в приватно-товарищеской обстановке. Лужков же ко всем без исключения сотрудникам, высоко-, средне- и низкопоставленным, давним и новым, молодым и старым, умным и иным, обращался на «ты». Тыкал, надо признать, не обидно, по-домашнему, но вместе с тем лишний раз подчеркивал дистанцию и как бы напоминал: ты работаешь у меня, я тебя ценю, иначе бы выгнал, но правила общежития, уж извини, здесь устанавливаю я. И ругнуться за мной не заржавеет. Причем не всегда для разноса, чаще, как говорится, для связки слов.
Стиль руководства Лужкова содержал постулат: никто никогда не должен чувствовать себя абсолютно уверенно. И даже спокойно. Схлопотать можно в любой миг, и хорошо, если дело ограничится жестким тоном мэра. А то случались и тривиальные разносы — по полной, отработанной в советские времена программе. Лужков за годы своей карьеры сам не раз такие нагоняи получал и технику их исполнения отлично освоил. Причем в такие минуты мэр осознанно стремился к тому, чтобы распекаемому стало страшно. Начальника должны бояться.
Лужков запросто мог пройти мимо сотрудника, которого хорошо знал, и в ответ на «здравствуйте, Юрий Михайлович» даже не повернуть головы. В Мэрии это объясняли тем, что градоначальник имеет свойство задумываться и не реагировать на «внешние раздражители». Не верю. Это такая тактика руководителя. Пусть человек забеспокоится, пусть переберет в памяти, чем он мог вызвать недовольство шефа. Пусть почувствует под ногами зыбкий песок. Больше будет ценить свою работу.
При этом Лужков умел не только походя шлепнуть по нервам, но столь же легко привести человека в полный восторг. Вот вам один случай, с виду пустячный.
Субботний объезд города. Мэр в центре свиты меряет шагами стройплощадку Гостиного Двора. Смотрит в землю; о чем думает, непонятно. И вдруг, не поднимая головы: «Андрей, у тебя шнурок развязался». Идущий метрах в десяти от Лужкова сотрудник пресс-центра Мэрии каменеет. На физиономии изумление пополам с восторгом. Шнурок ботинка и в самом деле развязан, но главное, мэр помнит имя Андрея. Мало того, Ю. М. идентифицирует его по ботинкам, а ведь на пустого, никчемного человека он бы вообще глядеть не стал, пусть у того хоть шнурок развяжется, хоть штаны свалятся. Наконец, Лужков не иначе как сознательно дает понять окружению, что уж кого-кого, а Андрея из пресс-центра он помнит, ценит и обидеть не позволит.
Скорее всего, ничего этого мэр, говоря о шнурке, в виду не имел. Просто управленческие приемы были заведены у него в рефлексы, и он не мог не понимать: знак внимания и расположения ценится стократ дороже, если он оказан строгим начальником.
А уж если кто-то Лужкова разозлил, казнь могла быть изысканной.
…Идет заседание. Правительство Москвы слушает доклад об экономике строительства. Лужков мрачен, несколько раз перебивает докладчика. Допрашиваемый нервничает, начинает путаться, мэр же знай себе нагнетает: «Вы нам дайте ясный ответ. Цифры, которые вы называете, — это, по-вашему, много или мало? Я хочу знать, сколько господа строители собираются забрать у города. Так много или мало, я вас спрашиваю».
И загнанный в угол ответчик, уже простившись мысленно с должностью и сопровождающими ее привилегиями и потому «сняв ногу с тормоза», отвечает:
— Что значит — много или мало? Это как посмотреть. Три волоса в супе — это много. А вот на голове…
Язык прикушен на полуслове, ужас в глазах докладчика. Как говорил Талейран, «это хуже, чем преступление, это ошибка».
Тишина в зале. Лужков молчит и наверняка понимает, что нужен подобающий ответ. И все это понимают. И мэр понимает, что все понимают и ждут. Но он уже все придумал и теперь держит паузу. Как известно, чем больше артист, тем больше у него пауза.
— Три волоса, говорите, — медленно начинает Ю. М. — А покажите мне, где вы видите эти три волоса, на чьей голове.
Поворот налево — там рядом с мэром сидит его заместитель Владимир Ресин; поворот направо — там готовый расхохотаться вице-мэр Валерий Шанцев. В смысле шевелюр оба под стать Лужкову.
— Так вот что я вам скажу, — изрекает градоначальник. — У нас нет даже трех волосин, мы абсолютно лысые! А знаете, почему? Потому что все, что только можно, у нас отобрали вы, строители!
Стены правительственного зала прежде не слышали такого хохота.
СКАЗАНО МЭРОМ
Абсолютно уверен: работа человека — его судьба. Особенно если эта работа — по всем статьям твоя: твоя специальность, твое увлечение, твоя любовь, наконец.
Память у меня систематизированная, постоянно тренируемая. Это очень важно — самовоспитание памяти. Но одно дело — помнить обиды, другое дело — мстить. Я не мщу. Я по натуре не мстительный. Хотя достаточно злой.
Если ты сделал работу быстро, но плохо, никто не вспомнит, что быстро, все будут помнить, что плохо. Если сделал медленно, но хорошо, никто тебя не упрекнет, что ты сделал медленно. Все будут говорить: он сделал хорошо.
Понимаю, что многие люди, окружающие меня сегодня и искательно заглядывающие в глаза, в случае моей отставки мигом исчезнут, растворятся, я им буду не нужен, они пойдут обхаживать моего преемника. Сожалеть не стану. Мне даже любопытно будет посмотреть, кто как себя поведет из моего теперешнего круга.