Всю жизнь искавший истину: роль Крыма в судьбе Льва Толстого
Лев Толстой открывал эту самую истину в образах беззаветных героев Севастополя, чувствовал в натруженных руках старого татарина в Симеизе, познавал в болезнях, которыми страдал в Гаспре. Попытаемся увидеть Крым его глазами.
Постоянная прелесть опасности
К своему 25-летию граф подошёл в состоянии полного душевного разлада: тяга к красивой жизни напрочь отбила у него интерес к университету, а врождённая азартность привела к денежным проблемам. Фортуна не благоволила, карточные долги росли, и предложение брата, служившего на Кавказе, испытать удачу на войне с горцами пришлось как нельзя кстати. Так любитель приключений попал в свою первую «горячую точку».
В 1853 году разразилась Восточная война, апогеем которой стала оборона Севастополя. В битве при Инкермане русские войска потерпели тяжёлое поражение. «В числе бесполезных жертв этого несчастного дела убиты Соймонов и Комстадиус, – записывает Толстой в дневнике. – Про первого говорят, что он был один из немногих честных и мыслящих генералов; второго же я знал довольно близко. Смерть Комстадиуса более всего побудила меня проситься в Севастополь. Мне как будто совестно перед ним».
В начале ноября 1854 года Лев очутился в кругу простых и доб-рых товарищей, особенно хороших во время войны. «Служба на бастионах мне начинает очень нравиться. Постоянная прелесть опасности, наблюдения за солдатами, моряками и самим образом войны так приятны, и мне не хочется уходить отсюда», – признаётся он сам себе.
Слушаю, наблюдаю, спорю
Спустя месяц батарею, где служил поручик Толстой, отвели на отдых в тыл. На постой разместили в селении Эски-Орда (нынешнее село Лозовое) близ Симферополя. И тут Лёвушка пустился во все тяжкие: «Полтора месяца прожил в удобном помещичьем доме, ездил в Симферополь танцевать и играть на фортапьянах с барышнями и охотиться на Чатырдаг с чиновниками за дикими козами. Живу совершенно беспечно, не принуждая и не останавливая себя ни в чём», – сообщает он в письме.
Однако именно в Эски-Орде, когда появилась возможность расслабиться и в спокойной обстановке обдумать происходящее с ним и страной, Толстой окончательно укрепился в мысли «основать литературу, служащую выражением военного духа». Лев пишет брату откровенное послание, где рисует картину народного сознания в лихую годину:
– Дух в войсках свыше всякого описания. Умирающий солдат сказывал, как они брали французскую батарею и их не подкрепили, и плакал навзрыд. Рота моряков чуть не взбунтовалась: их хотели сменить с позиции, где они простояли 30 суток под бомбами. Женщины носят воду на бастионы. Священники с крестами поднимаются на бастионы и под огнём читают молитвы. Я благодарю Бога за то, что видел этих людей и живу в это славное время.
В 1855 году популярный журнал «Современник» опубликовал «Севастопольские рассказы», открывшие общественности подлинный лик войны – «в крови, в страданиях, в смерти».
Увидать жизнь настоящую
Второе посещение Крыма – в 1885 году – пришлось на расцвет творчества: романы «Война и мир», «Анна Каренина» перевернули сознание многих. Однако миросозерцание «властителя дум» претерпевало существенные изменения. В 57 лет Толстой стал серьёзно задумываться над вечным вопросом – о смысле бытия. Размышления подстёгивала неприязнь к столице, и тут судьба подарила шанс улизнуть из Москвы: добрый знакомый Леонид Урусов намеревался поправить здоровье у моря и попросил составить ему компанию.
Из Севастополя путь лежал в Симеиз. Урусов занял место в ландо, а Лев Николаевич в простецком картузе и серой блузе уселся рядом с кучером. Под цокот копыт набегали думы: «Как же несчастны вы, люди богатые, не знающие, чем живёте. Мужик бедный, а знает, ценит и радуется».
Размышления начали мате-риализоваться уже в Байдарах (нынешнее село Орлиное). Толстой, желая размять затёкшие ноги, решил прогуляться до Байдарских ворот пешком. На почтовой станции, где меняли лошадей, в провожатые ему определили местного паренька. Пока шли, разговорились. Малец рассказал, что в селе они с матерью единственные русские. В церкви никогда не был, но молитву «Отче наш…» отбарабанил наизусть: мама научила. «Удивителен своей заброшенностью. Простой, необразованный. Неиспорченный», – отмечает писатель.
Эта «нового строя мысль» получила неожиданное воплощение спустя несколько дней.
Простота есть здоровье души
Вот что поведал Лев Николаевич супруге: «Встал я рано и, напившись кофе, пошёл в деревню. Там встретил старика 65 лет; он идёт на работу за две версты в гору. Я спросил, нужны ли ему работники, и предложил наняться. Он согласился, сторговались за рубль в день. Показывал землю и восхвалял её: тут и виноградники, и табак, и каштаны, и инжир, и грецкие орехи. В лощинке четыре его сына в белых рубахах, сильные, здоровые, весёлые, копают заступами виноградник. Я хорошо потрудился с ними».
Итогом дня стали честно заработанный рубль и приятная ломота во всём теле, но главное – впечатления. Они легли в основу рассказа «Ильяс», написанного на следующий день. Литературоведы обнаружили, что в первоначальном варианте героями повествования были крымские татары Ильяс и Фатима. Но в процессе работы автор перенёс действие в Башкирию, поскольку тамошний быт и нравы он знал лучше.
Для нас, однако, важно иное. Общение с дружной трудолюбивой семьёй симеизца позволило писателю чётко выразить идею притчи: богатство не измеряется нажитым добром; истинное богатство – в счастье, которое рождают взаимопонимание и любовь.
Наверное, чтобы проверить правильность изложенных на бумаге ощущений, Толстой съездил в Ялту. Вывод однозначный: «Великолепие необыкновенное и разврат цивилизации».
«Тяжело ему, милому, мудрому»
Такую запись оставила в дневнике Софья Андреевна, супруга Льва Николаевича, в конце января 1902 года. С осени минувшего года Толстые находились в Гаспре. Графиня Панина, почитательница «яснополянского старца», предложила для его отдыха и лечения своё шикарное поместье.
– Дом, нам отведённый, есть верх удобства и роскоши. Вот-те и простота, в которой я хотел жить. Мне здесь слишком хорошо – совестно, – признаётся Толстой родным.
73-летнее тело мучили свойственные возрасту недуги. Си-туацию усугубили хвори, накинувшиеся в Крыму: воспаление лёгких, потом тиф. «Ах, как благодетельна болезнь. Она указывает, что мы такое и в чём наше дело жизни. Чем слабее тело, тем сильнее становится духовная деятельность», – фиксирует дрожащая рука важную мысль. Используя временное облегчение, духовный лидер нации продолжает интеллектуальный труд: готовит письмо Николаю II, в котором пытается увещевать «любезного брата», правит статьи «К рабочему народу», «Что такое религия и в чём её сущность».
Энергия и сила жизни
С началом весны болезни отступили. Как-то поутру Лев Николаевич обратил внимание на ветку миндаля, усеянную бледно-розовыми цветочками. Ветер нещадно колотил их о стекло, но те упрямо держались. Глядя на это трепыхание, Толстой подумал, что оно напоминает его борьбу за существование: «Сорвётся или нет?»
Внезапно вспомнился давно занимавший его сюжет времён Кавказской войны – история о Хаджи-Мурате. Перед глазами явственно встал образ искорёженного плугом чертополоха. Рука потянулась к блокноту: «Расстрялся мыслями о Хаджи-Мурате. Теперь, кажется, уяснил».
Вскоре возобновили полюбившиеся домочадцам вечерние чтения. На этот раз, собравшись в гостиной, читали увлекательную книгу – «Кавказские пленницы, или Плен у Шамиля». Глава семьи, сидя в кресле у камина, внимательно слушал, делал пометки в записной книжке. Через пару дней ещё раз прошёлся по тексту будущей повести, внёс очередные правки.
Летом покинули гостеприимную Гаспру. Уезжая, Толстой искренне поблагодарил радушную хозяйку имения: «Я вынес из моего пребывания в Гаспре самые хорошие воспоминания. Во внутренней жизни приобрёл очень много драгоценного. Во внешней жизни, особенно во время выздоровления, получил наслаждение от природы, среди которой стоит ваша прелестная Гаспра».
Мощный запас жизненной прочности и напряжённый труд души дали Толстому возможность не только вырваться из лап смерти, но и полноценно прожить ещё восемь лет.
Михаил СЕМЁНОВ.