Марк Григорян: Быть армянином
Что значит, быть армянином в Советском Союзе, в Независимой Армении и что значит быть диаспорским армянином.
Мне довелось побывать во всех трех ипостасях. И я иногда думал о том, кем я себя чувствую, и как ощущаю свое армянство в разное время и в разных возрастах.
Но эти мои мысли были медленными и ленивыми и никуда не вели до тех пор, пока Медиамакс не опубликовал перевод на армянский эссе турецкого историка Танера Акчама, в котором он рассуждает на тему того, какие этапы прошел в жизни и что в разное время для него значило быть турком. И мне захотелось ответить Акчаму, с которым мы слегка знакомы, порассуждав о моей армянской сущности. Какова она?
Мне 67 лет. Это значит, что большая часть моей жизни уже позади. Я говорю об этом спокойно, без излишнего драматизма и ненужных эмоций. Я прожил свою жизнь в трех странах. Сначала это был Советский Союз, потом – независимая Республика Армения. Затем я более десяти лет жил в Лондоне, то есть был одним из диаспорских армян. А потом вернулся. И мне ясно, что буду жить в Ереване, патриотом и знатоком которого я себя считаю, до конца жизни. Если, конечно, не случится чего-либо уж очень экстраординарного.
Начало. Как я был армянином в Советском Союзе
Так уж получилось, что мои детство и молодость прошли в Советском Союзе. И быть армянином для меня в детстве и в юношеские годы было так же естественно, как и дышать, есть и пить, засыпать и просыпаться, падать и обдирать коленки.
Сейчас, по прошествии примерно 60 лет, я понимаю, что у меня было чрезвычайно привилегированное детство. Я вырос в семье выдающегося архитектора, моего дедушки Марка Григоряна, в честь которого меня и назвали. К нам в гости приходили Арно Бабаджанян, Лусинэ Закарян с мужем Хореном Пальяном, писатель Геворк Эмин, буквально все известные архитекторы. По субботам дед брал меня за руку, и мы ходили в Матенадаран (здание которого он спроектировал), к Мартиросу Сарьяну, иногда по дороге заходили к скульптору и художнику Ерванду Кочару…
Я не воспринимал их как армянскую элиту того времени. Для меня они были просто «дядя Арно» или «тетя Лусинэ». Знакомя с ними, дед исподволь воспитывал и формировал меня как армянина. Сознавал ли я это? Конечно, нет.
Есть в математике такое понятие: множество невозможно описать средствами самого множества. Иначе говоря, нужно выйти за пределы множества, посмотреть на него как бы со стороны, и тогда только можно думать о более или менее адекватном описании. То есть понять и оценить свое армянство, живя в Армении среди армян и думая лишь армянскими категориями, я не мог. Конечно, я этого не знал, когда мне исполнилось 20 лет. Мне просто стало интересно, что значит быть армянином, кто я такой, почему я именно такой, какой есть, где мои корни, и куда я иду по жизни.
Это привело к серьезному увлечению средневековыми книжными миниатюрами. Хоть я и был студентом-филологом, но меня стали увлекать книги по истории армянского искусства. Я их читал сначала дома, потом в Матенадаране, а потом еще и стал ездить по Армении, чтобы увидеть знаменитые монастырские комплексы и насладиться их архитектурным совершенством. Кстати, такие путешествия-паломничества были довольно распространены у молодых людей моего поколения.
Но надо понимать и помнить: все это было в Советском Союзе. А Страна Советов была устроена так, что диктовала нам, как жить и о чем думать (и как «правильно» думать), как одеваться и что есть, какие фильмы смотреть и – любимое выражение советских сержантов из самых разных областей – как любить родину.
Но не все «любили Родину» так, как требовали сержанты. Художественная и литературная элита поколения моих родителей, обласканная советской властью, искала армянское в произведениях литературы и искусства, часто переходя тонкую и малозаметную грань между национальным и националистическим. Они каким-то образом чувствовали, где это можно делать, а где нельзя. Это чутье позволяло им фрондировать, оставаясь при этом вполне социалистическими писателями, поэтами, художниками и актерами. Армянский советский официоз из любил, награждал, они становились лауреатами и депутатами, орденоносцами и академиками.
Карабахское движение. Первая карабахская война
А потом наступил 1988 год. Его принято было называть годом национального возрождения. И возрождение это связывалось с движением за отход Нагорно-Карабахской автономной области от Азербайджана и присоединение к Армении. На полях Движения (тогда о нем говорили и писали с большой буквы) начались поиски «истоков». И их, конечно, находили, в том числе, и там, где их никогда не было. Но это все равно работало на создание и укрепление нового постсоветского национального самосознания армян.
Республика, где все должны были думать по-коммунистически, очень быстро стала страной, где все должны были быть националистами. Сохранять здравый смысл в этих условиях было нелегко. Тех, кто шел (или пытался идти) против течения, стигматизировали. Я уже тогда начинал думать самостоятельно, но мои мысли к тому времени не созрели, я еще не мог выразить их на письме. Наверно, и не надо было. Не время…
Наверно, именно тогда я начал понимать: изменился язык описания моего армянства. Если раньше он определялся Советским Союзом, то теперь – Азербайджаном и Турцией.
Но тогда, как и во времена СССР, Турции для нас просто не было, хотя многие ереванцы могли каждый день видеть кусок территории Турции из своих окон. Причем не просто кусок, а гору Арарат, которая потрясающе красива именно из Еревана. Всю мою жизнь любование Араратом доставляло мне особое умиротворяющее и эстетическое удовольствие. Арарат был и остается частью моего естества, моей человеческой и армянской сущности. Но ни я, ни очень многие мои сверстники просто не знали, что Турция за страна, не знали ее истории, не представляли, чем живут граждане этой страны.
Ясно было одно: Турция – это враг. Страна-член НАТО, страна, совершившая геноцид армян и не высказавшая ни малейшего сожаления по этому поводу. Страна, не нападающая на Армению только потому, что за нашей спиной стоит непобедимая советская армия, управляемая героическими генералами из Москвы.
При этом многие ереванцы ставили на свои телевизоры специальные антенны, чтобы смотреть турецкие телеканалы. Правда, кроме футбола там смотреть было нечего, потому что мы не понимали по-турецки. Но и футбол, едва видимый на зернистом экране, тоже давал нам иллюзию западной, свободной жизни. То есть, Турция воспринималась нами, в том числе, как часть Западного мира. И несмотря на это, Турция была для нас восточной страной. Страной азиатских традиций и музыки мугамов, притаившейся и ждущей возможности уничтожить любого армянина.
Должен сказать, что мое армянское самоощущение не поменялось. Я был одним из молодых патриотов. Но я был патриотом и раньше.
Но когда началась война, я стал задавать себе вопросы. И как-то довольно быстро понял, что я принципиальный противник войны. Каждая смерть на войне трагична для семей погибших, независимо от того, с какой стороны они воюют. В годы войны я все время повторял про себя высказывание Рэя Брэдбери: «В войне вообще не выигрывают, Чарли. Все только и делают, что проигрывают, и кто проиграет последним, просит мира».
Мне нужно было совместить свое армянство с миролюбием, и мы с отцом выступили с призывом к правительствам Армении и Азербайджана заключить перемирие на время Олимпиады 1992 года. А потом мы призвали интеллигенцию двух стран оказать давление на руководство, чтобы они скорее заключили мир. Но мирное соглашение не подписано до сих пор.
В диаспоре
В 2003 году, после покушения на меня, я переехал в Лондон и стал работать на Би-би-си. Спустя очень небольшое время я понял, что моя армянскость стала чем-то вроде стигмы. Три буквы – yan – на конце моей фамилии многое определяли в отношении ко мне моего начальства. Армения была пророссийской страной – значит и я в глазах начальства был пророссийским. Армения была в конфликте с Азербайджаном – значит и я был в конфликте. Армения вела официальную политику о признании геноцида – значит и я все время скрыто поддерживал политику государства.
Возможности быть независимым человеком и мыслить независимо эти стереотипы не оставляли. Я должен был отказаться от своего прошлого, от своей культурной и этнической принадлежности, постоянно доказывать лояльность… кому? И почему я должен был это делать?
Конечно, это было глупо и бессмысленно. Как-то раз я написал в одной из статей для сайта Русской службы такую фразу: «Директор музея-института Геноцида армян Айк Демоян говорит…» и дальше следовала цитата. Меня вызвали к одному из руководителей Русской службы. «Вы должны добавить в статью фразу о том, что Турция не признает события начала ХХ века геноцидом». И никакие доводы о том, что это название организации, не работали.
Тогда я пошел на Турецкую службу Би-би-си и спросил, что они делают в таких случаях. Ответом мне было: «Ничего». То есть получалось, что требование было лично ко мне, что это было как бы «правило для Марка Григоряна». Я не тронул статью. Тогда текст отредактировал кто-то другой.
Получалось, что моя армянскость становилась проблемой. И я либо должен был запереть ее дома, либо… оставить работу, которую люблю. То есть вне работы я мог быть армянином. А на работе я должен был забыть об этом. Конечно, я читал книги на армянском, по воскресеньям посещал армянскую церковь, активно сотрудничал с Армянским институтом Лондона (Armenian Institute).
И все это было лишь частью моего армянского самовосприятия. Другая – очень важная – часть развивалась в связи с тем, что я то и дело бывал в Стамбуле. И после четвертого или пятого визита я вдруг понял, что Стамбул стал для меня совершенно армянским городом. Мои друзья там – армяне, я ходил по улицам и отмечал для себя дома, связанные с армянским следом, посещал армянские церкви, редакции армянских газет, говорил по-армянски.
И в какой-то момент я понял, что для того, чтобы лучше понять свою армянскость, нужно как минимум один раз побывать в Турции. В Стамбуле или Западной Армении. Я бывал и там, и там. Стал ли я лучше понимать, свою армянскость? Безусловно, да.
* * *
Сейчас, когда я пишу это эссе, в Армении предвыборная пора. На митингах, в газетах и соцсетях сталкиваются не просто партии и их лидеры, имеющие идеологические и политические различия и разногласия. Сталкиваются разные типы национального самосознания. Один из них победит и будет выстраивать свою идеологическую модель. Новую или старую? Поговорим в июле.
А пока давайте просто констатируем, что в этой буре непросто сохранять трезвую голову, здравый смысл и внутреннюю независимость.
Хотя это всегда сложно.