Дом, где оживают голоса Серебряного века: в Переделкине открылась «Первая дача»
Музей «Первая дача», открывшийся в начале весны в поселке писателей Переделкино, — что-то невероятное. Здесь все вызывает восхищение — и качество реставрации коттеджа, ради которой здание буквально подвешивали в воздухе, и уровень экспозиции: для создания первой выставки привлекли лучших современных художников. А уж сочетание новых и старых технологий вообще заставляет раскрыть рот от восторга.
Фото: Юлия Морозова/АГН «Москва»
Фото предоставлено пресс-службой Музейного дома в Переделкине
Переделкино: от болота до музея
История «Первой дачи» начинается задолго до того, как в ней поселились экспонаты. В середине 1930-х годов, когда в Переделкине только задумывался «город-сад» для советских писателей, стройка вскоре застопорилась. Заболоченность участка, растраты, некомпетентное управление — концепция утопического поселка трещала по швам, едва родившись. Спасать положение поручили инженеру Михаилу Груздеву. Именно он изменил проект предшественника и начал возводить дома собственной серии — МГ-5. Так появились те самые знаменитые переделкинские коттеджи с конструктивистской полукруглой остекленной верандой. К середине 1935 года десять дач были готовы для проживания, и писатели вселились было на лето, но...
— Под дачей стоит вода. Перила отошли и сами упали вниз. Окна не сходятся! А ежемесячно мы должны платить по пятьсот рублей. Это не подарок — это петля, сотканная руками мелких жуликов! — жаловалась Мариэтта Шагинян Вячеславу Молотову.
И не одна она была недовольна. Драматург Александр Афиногенов вспоминал реакцию своей жены-американки Дженни Марлинг: ей казались дикими и странными цифры рублей, истраченных на такую плохую постройку. Электричества нет, канализации нет. Но постепенно быт налаживали. Коттедж № 1 пережил все.
Фотографии: Даниил Анненков/предоставлены пресс-службой Музейного дома в Переделкине
Чем знаменита Первая дача
Коттедж № 1 встречает каждого, кто входит на территорию Переделкина. Точно в таком же доме с круглой верандой жил Борис Пастернак. А первым жильцом первого коттеджа стал писатель Бруно Ясенский — польский коммунист, автор романа «Человек меняет кожу». Он прожил тут меньше двух лет, затем был арестован. После этого литераторы не особенно хотели сюда вселяться. Поэтому здесь организовали детский сад и лагерь, в котором работала мама Марины и Андрея Тарковских. После войны дом стал общежитием для студентов Литинститута. Студенты не слишком радовались: ехать до института было долго, и они прогуливали лекции.
В 1950-е коттедж вошел в структуру Дома творчества — здесь устраивали летние резиденции для нескольких семей.
С этим домом связана печальная страница: здесь расстался с жизнью Геннадий Шпаликов —поэт, сценарист, автор песни «Я шагаю по Москве».
Дом ветшал. В 1990-е его сдавали случайным людям. К 2021 году, когда началась реставрация, он был в аварийном состоянии.
Главное — стены
Фото предоставлено пресс-службой Музейного дома в Переделкине
В мусор полетело все, что «наколхозили арендаторы». Ламинат, потолки «армстронг», гипсокартонные перегородки. Дом очистили до исторических стен и перекрытий, подвели новый фундамент. Для этого здание пришлось подвешивать на специальном каркасе. Поэтому главным экспонатом здесь называют сами стены — те, что помнят голоса писателей, разговоры о литературе и жизни.
— Мы отказались от идеи дома-музея с застывшими интерьерами, — рассказывает Дарья Беглова, идеолог и создатель проекта. — Слишком короткой была жизнь каждого из обитателей. Наша концепция — дом для всех. Как и раньше, сюда будут на время вселяться разные персонажи.
Руководитель Дома творчества литераторов «Переделкино» Дарья Беглова. Фото: Юлия Морозова/АГН «Москва»
У каждой выставки — свой центральный герой, один из жителей Переделкина, вокруг которого строится разговор о литературе ХХ века. Список будущих персонажей огромен, и все истории будут взаимосвязаны.
«Ход коня» — выставка Шкловского
Фото: Юлия Морозова/АГН «Москва»
«Конь не свободен. Он идет вбок, потому что прямая дорога ему запрещена», — так говорил Виктор Шкловский. Именно он стал первым обитателем обновленной дачи, и именно ему посвящена выставка «Ход коня». Выбор не случаен. Во-первых, внук писателя Никита Шкловский и его супруга Варвара передали в дар подлинный переделкинский кабинет Виктора Борисовича. Книги с пометками, предметы обстановки — настоящая мемориальная капсула — теперь расположены на втором этаже. Во-вторых, Шкловский прожил целый век. Он застал Первую мировую и революцию, прошел через все литературные группировки и одновременно оставался вне их. Как говорят в музее, стал идеальным «попутчиком».
— Только представьте! Шкловский начинал свою деятельность при Льве Толстом, а в пожилом возрасте переписывался с юным Эдуардом Лимоновым! Кто еще смог объединить таких разных людей? — говорят кураторы.
Создатели выставки подошли к материалу при помощи художественных приемов, которые разработал сам Шкловский: остранения и монтажа.
Остранение — это умение видеть обычное как в первый раз. Метод монтажа — то, за что Шкловский почти поссорился с Горьким. Однажды одолжив у Горького книгу, Виктор Борисович вернул ее в непотребном виде, разрезанной на куски. Все книги он читал так: раздирал на страницы и подвешивал на бельевой веревке в своей комнате. Также создавал и собственные сочинения. В наше время, в эпоху клипового сознания и ИИ, стиль письма Шкловского кажется естественным и современным. Но по тем временам это был прорыв.
Фото: Юлия Морозова/АГН «Москва»
Выставка разделена на четыре сеанса. Утренний — о начале жизни Шкловского до побега из России. Второй — от возвращения до окончания войны. Третий — о том, как его громили во время кампании против космополитов. Четвертый — закат жизни и одновременно абсолютное признание.
Репортаж с первого сеанса: Шкловский до тридцати
Билеты в музей стоят шестьсот рублей. Но попасть сюда нужно изловчиться: расхватывают как горячие пирожки. Корреспонденту «Культуры» повезло попасть на первый, утренний сеанс, о жизни Виктора Шкловского до тридцати лет.
На веранде загодя собираются люди. Преимущественно молодежь, обитатели здешних резиденций. Но есть и несколько поселковых аборигенов.
— Да видела я Виктора Борисовича, по соседству жил, — говорит пожилая экскурсантка. — Маленький такой, лысенький, на рыбу в профиль похож. Но очень остроумный. Что ни скажет — все со смеху покатываются.
В обновленном Переделкине есть болезненный вопрос. Многое тут завязано на «деле Пастернака»: кто включился, кто не включился в травлю Бориса Леонидовича.
— Шкловский не хотел подписывать письмо против Пастернака! — заговорщически шепчет женщина. — Он убегал, но его нашли и заставили.
Подоспевший экскурсовод — молодой парень с грустным лицом, качает головой и прерывает поток откровений:
— Знаете, этот вопрос до конца не изучен. На этот счет есть разные точки зрения...
Собравшихся провожают в прихожую и выдают войлочные тапочки, которые можно надевать прямо на обувь.
Фотографии: Юлия Морозова/АГН «Москва»
Сергей Эйзенштейн называл своего друга «ожерельем без нитки» — человеком, который разбрасывался талантом, кидался на разные сферы художественного творчества. Он жил несколькими жизнями одновременно. В большом зале по центру, где когда-то располагалось несколько комнат, художник Алексей Лука создал масштабную инсталляцию из авторских столов с секретами и тайными ящичками. Каждый стол — это одна из ипостасей Виктора Борисовича.
Главный стол — «формальный метод», или ОПОЯЗ — так называлось Общество изучения поэтического языка, в которое входили друзья Шкловского. Опоязовцы первыми в истории разобрались с проклятым вопросом русского литературоведения: что же там хотел сказать автор? «Нас интересует не то, что он хотел сказать, а то, что сказалось», — ответили они.
Привлекает внимание особенный стол «Друзья-враги», рассказывающий о взаимоотношениях с Вениамином Кавериным. Многие соратники Шкловского со временем перекочевали в стан врагов, а Каверин написал про учителя роман «Скандалист», где очень однозначно разобрался с Виктором Борисовичем.
Отдельная тема — кино. Через 50 лет в американском киноведении зародится движение «неоформализм» — прямая наследница идей Шкловского.
Мы на кухне посидим
Фото: Юлия Морозова/АГН «Москва»
Чтобы увидеть экспозицию целиком, нужно переходить из центра в кладовую, в спальню, в кухню — как ходишь шахматным конем. Пространство кухни хочется рассматривать и рассматривать. Здесь все буквально нашпиговано арт-объектами. И ажурный вязаный абажур от Ольги Божко, и расписанные под муку, сгущенку и сахар старые пенечки на полке, и художественно заплатанная скатерть. Трехлитровки с засолками на окне. Присмотришься — и диву даешься: в них светятся не огурцы и помидоры, а приметы прошлого: старинная гирлянда, кусок елки, обрывки телеграмм. Берешь в руки чашечку со стола — и снова неожиданность: веревочки с чайными этикетками приделаны не к пакетикам чая, а к кусочкам сахара. Это инсталляция Михаила Рубанкова словно бы намекает на фразу Шкловского: «Лучший способ убить писателя — это засахарить его!»
Выключается свет. На стене играют тени. Голос Шкловского рассказывает о жизни писателя.
Детство Шкловского
Фото: Юлия Морозова/АГН «Москва»
Экскурсоводам страшно не понравилось, когда на предложение резюмировать услышанное, посетители ответили: «Детство Шкловского было как у нас в девяностых». Но, по сути, это очень точно. Отец Шкловского преподавал в гимназии и не вылезал из кредитов. Дети — трое сыновей и дочь — росли как ковыль в поле. Главное воспоминание Виктора — постоянная нужда.
«Мы все время платили долги. Нас продавали с аукциона. У меня не было коньков, не то что велосипеда. Не было фотоаппарата. Вообще ничего не было. Мама вывинтила лампочки в квартире, перешла на керосин. Покрасила суконную скатерть, которая лежала на папином столе, сшила из нее платье. Мама старалась, чтобы мы нищету не заметили. Денег нет, это надо скрывать, и это истощает организм, как насморк. Бедность была насморком со смертельным исходом».
Мальчик практически до школы не знал названий деревьев, трав, звезд. А зверей, как признавался сам, различал благодаря лото.
Наверное, логично, что на кухне больше говорят о еде. Первую половину жизни Шкловский «был погружен в голод, как рыба в воду». Разговор об ОПОЯЗе, зародившемся в годы революции, тоже затрагивает гастрономические вопросы: как ели гнилой турнепс и сельди, у которых нужно было отрезать хвост и голову, чтобы не так воняло. Жарили на олифе — масле для красок. Ели овес с шелухой и конину, уже мягкую от разложения. «Конину жарили на спермацете. Хорошая вещь для косметологии, но стынет на зубах».
Впоследствии Шкловский бежит в эмиграцию по льду Финского залива. В Берлине он много печатается, переписывается с Эльзой Триоле, составляет книгу «ZOO. Письма не о любви». Но все равно не находит себе места, и в сытой Германии его настигает тоска:
— Горек в Берлине шницель по-венски! — восклицает писатель.
От тоски вместе с художником Иваном Пуни даже организует «советский обед», который возвращал бы всех уехавших в Петроград. Эмигрантам подали твердую, как дерево, селедку. Поставили на стол пшенку, в которую Виктор Борисович влил немного постного масла, назвав его «маленьким компромиссом». Но компромисс не помог.
«Эмигранты не могли есть петроградское прошлое. Они вышли и пошли в пивную, где заказали сосиски и квашеную капусту», — горько констатировал Шкловский.
Его эмиграция оказалась краткой. Уже в сентябре 1923-го возвращается в Советский Союз и больше не покидает его.
На втором этаже — сидеть и работать
Фото: Юлия Морозова/АГН «Москва»
Второй этаж «Первой дачи» — пространство архива. Здесь расположен исторический кабинет Шкловского, открытый для специалистов. Есть медиакомната — та самая, где жил Геннадий Шпаликов.
На полукруглой террасе устроен звуковой архив. Здесь можно послушать голоса Переделкина: глуховатый и низкий голос Лили Брик, строгий — Лидии Корнеевны Чуковской, торопливый — самого Шкловского. Некоторые записи сохранились плохо, и на помощь пришел искусственный интеллект. При помощи технологий «Сбера» по запросу посетителей включаются аудиоматериалы, закрываются шторы, на них появляются изображения.
— Кто-нибудь знает выражение «по гамбургскому счету»? Это выражение внес в русский язык Виктор Шкловский. Так назывался сборник его статей, — удивляет посетителей экскурсовод.
По гамбургскому счету, «Первая дача» — больше чем музей. Это место, где хочется задержаться: дорассмотреть, дослушать.
Фото: Юлия Морозова/АГН «Москва»
Здесь уютные кресла, разговаривающие голосами Шкловского, Тынянова, Эйхенбаума. Здесь шкаф, внутри которого висят стеганые халаты Шкловского. Здесь книги, баночки, все подлинное, все можно трогать, нюхать, открывать.
Тем удивительнее, что так тщательно и основательно сделанная выставка будет не единственной. На очереди — другие обитатели Переделкина.
Фото: Юлия Морозова/АГН «Москва»
Верхнее фото: Юлия Морозова/АГН «Москва». Фото на анонсе предоставлено пресс-службой Музейного дома в Переделкине