Иркутские истории. Невидимые перегородки. Часть первая
«…если кухарка или горничная продержалась в одном доме три-четыре месяца и ничем дурным не отметилась, к ней шлют послов. Ведь очень часто бывает наоборот: стоит хозяевам отвернуться, как пропадают деньги, столовое серебро, бельё; в гостиницах у постояльцев крадут деньги, обувь, запонки. Повара не умеют готовить и даже не догадываются об этом». Ну хоть бы что-то изменилось! За всеми глаз да глаз. И профессионализм хромает на обе ноги… «Иркутские истории», Валентина Рекунова.
Застряли между сословиями — и остались без кирпичей
В ноябре 1886 года при столовой Иркутского благотворительного общества был устроен приют для одиноких и немощных стариков. Открывая его, попечительница Анна Никитична Стронская несколько раз повторила: в новом заведении нет сословных границ. Для неё это было очень важно, ведь нынешнее высокое положение было получено через брак с дворянином. Завистники часто поминали её крестьянское происхождение, ставили в вину «охоту занимать чужое место». А защитники Стронской доказывали, что в Сибири нет сословного противостояния, а есть только небольшие перегородки, часто невидимые.
20 марта 1890 года было объявлено о слиянии двух иркутских Собраний — Благородного и Коммерческого. А вскоре устроен был и первый общий вечер — семейно-танцевальный. Пока дамы и дети получали удовольствие, господа обсудили практическую часть сделки. И сошлись на том, что Коммерческое отдаст в общее пользование свой клубный дом, а Дворянское примет расходы на пристрой.
Господа коммерсанты вызвались отвечать за возведение нового здания, но неожиданно повели себя как рафинированные аристократы. Весь завозимый кирпич разворовывали ушлые обыватели, а контролёры только разводили руками. Еле закончили этот пристрой.
Справочно
Из 22,5 тыс. чел., проживавших в Иркутске в 1862 г., дворян насчитывалось чуть более одной тысячи, а купцов 1-й и 2-й гильдии — 95. В 1882 г. в Иркутске было 1.306 торговых, промышленных и ремесленных заведений. Более половины из них принадлежало мещанам, причем 131 (или около 24%) — женщинам. Особенно предприимчивыми показали себя еврейки.
Среди владельцев заведений встречались и политссыльные (55 чел.), а отставных военных было столько же, сколько и купцов — 219.
Куража не хватило!
В год закладки нового Общественного собрания обсуждался проект нового Устава гражданской службы, исключавший сословный ценз. Это было данью новому времени, когда хорошо образованные представители разных сословий уже мало чем отличались друг от друга. Иное дело низы: каждый год подростки Рабочей слободы и Знаменского предместья (сыновья мелких ремесленников, ссыльных, ушедших из деревни крестьян) вызывали на бой «городских» — детей купцов, чиновников, духовенства, оборотистых мещан, имевших доходные дома. Сначала пускали в ход кулаки, потом переходили на камни и кирпичи. Ранения всегда были серьёзные, но побоища не прекращались, а год от года становились всё многочисленней.
При всём том был в Иркутске и давний опыт межсословного владения крупной недвижимостью: в 1842 году купеческое, мещанское и цеховое общества вскладчину купили у местного гарнизона Арсенальскую площадь вместе с пороховым погребом и другими строениями. И тридцать лет владели ею к взаимной пользе и выгоде. С введением Городового положения площадь стала общегородской, то есть всесословной собственностью. Купцы приняли это как должное, а вот мещане и цеховые семнадцать лет обсуждали перемену, после чего составили иск о выделении своих долей. Обе претензии отклонили, не помогла и апелляция в Сенат. Старейший иркутский купец Конидий Флегонтович на этот счёт очень точно заметил:
— С какой стороны ни смотри, а выходит, что не случайно мы разделены по сословиям. Купцы никогда не стали бы, как мещане и цеховые, семнадцать лет обсуждать исковое заявление. Купцам дело нужно, а не досужие разговоры; а если кто любитель порассуждать, то это неплохо, наверное, но для другого сословия. Помню, мещане Дёгтевы и Пинегины хотели к нам перейти, заводили лавки, брали в аренду переправы, но только не достало им купецкого куража! Его ведь не купишь, либо есть он, либо — нет!
Справочно
Заграничные торговые операции разрешались только купцам-первогильдейцам; операции по всей России — состоящим в 1-й и 2-й гильдиях. Принадлежность к гильдиям освобождала от телесных наказаний.
Необходимость ежегодного объявления капитала повышала статус купечества, ведь чем солиднее была сумма, тем значительнее выплата по ней. Некоторые намеренно занижали обороты, «отсиживаясь» в третьей гильдии. Против таких уклонистов государство брало меры, и достаточно строгие.
Выломившиеся
В мае 1863 года купеческий сын Николай Николаевич Пестерёв выехал из Иркутска в западном направлении. Думали, по торговым делам: у него с отцом была табачная фабрика, а с недавних пор литография и фотоателье. Дороги в ту пору были длинные, но к осени можно было и обернуться, однако Николай Николаевич не появился ни в 1864, ни в 1865 году.
А осенью 1866-го в его иркутской квартире был обыск. Пришли и к Вере Яковлевне Ковальковой, считавшейся гражданской женой Пестерёва, в подробностях расспросили её, взяли подписку о невыезде и изъяли личный фотоальбом. Но никаких следов присутствия в этом доме Николая Николаевича обнаружить не смогли. Да и немудрено: в эту пору он находился в Московской долговой тюрьме.
Оттуда жандармы перевели его в Петербург, в Петропавловскую крепость. Как выяснилось на допросах, Пестерёв год потратил на путешествие по России, а после отправился дальше, в Европу. Главной целью его был Лондон, знакомство с Герценом, и опять всё сложилось благополучно, Николай Николаевич был с радушием принят Александром Ивановичем и четыре дня кряду с ним говорил. В эту пору «Колокол» плохо расходился, и Герцену важно было понять, почему. Гость отвечал обстоятельно, безо всяких обиняков — а в итоге хозяин принялся обсуждать с ним... побег Чернышевского с Усольской каторги — потому что Николай Гаврилович представлялся Александру Ивановичу тем самым автором, который и должен был спасти его «Колокол». Весьма любопытно, что мнение самого Чернышевского при этом никак не учитывалось и даже не приводилось в известность.
Пестерёв и к жандармам на подозрение попал из-за Чернышевского. Кстати, на всех допросах держался достойно, никому не навредил, да и себя, сколько можно, вывел из-под удара. Кончилось тем, что был выслан в... Иркутск, и очень кстати: пора было заняться наконец литографией. А фотоателье бдительные власти успели закрыть.
Многие Пестерёву сочувствовали, но в лице у него не читалось ни досады, ни сожаления. Он был всё же чужим среди своих, таких же, как он, купеческих сыновей. Залётной, диковинной, странной птицей с бесполезным для «сородичей» даром ярко, сочно, своеобразно, умнО говорить, писать и, конечно, думать.
Чужим среди своих оказался и Хрисанф Лобанов, выходец из бедной иркутской семьи. Он бежал от «своих» сначала в гимназию на казённый счёт, а затем — в Московский университет, а после него — в Медико-хирургическую академию. Защитил диссертацию — и принялся за другую, но резко кончились силы. Хрисанф Лобанов скончался в отделении для душевнобольных.
В Иркутске о смерти его сообщили в губернских «Ведомостях», и тема сословных перегородок на какое-то время опять стала главной. В том числе у фельетонистов: «В Знаменском предместье свиньёй дворянина Чижевского искусан мещанский сын Егор Емельянов. Имела ли тут место сословная неприязнь?»
Особенно рискуют любители покушать
В весеннюю ночь 1873 года, когда напали на усадьбу Чуриных, никто из соседей не слышал лая собак. Их явно заперли, и не чужие. Следователь ухватился за эту ниточку и скоро вышел на след преступной группы. Верховодил там повар Ильин, уголовный, четырежды судимый за воровство и несколько раз проходивший по делам об убийствах. Всё указывало на то, что он и есть главарь шайки, но обвинению не хватило доказательств, и Ильина отпустили. В последнее время он служил у Чуриных, и хозяева были им совершенно очарованы. Какое бы блюдо ни заказывали, выходило очень вкусно, особенно полюбилась ильинская кулебяка. Новый повар часами не отходил от печи, несмотря на преклонный возраст — сильно за шестьдесят. Всегда умытый и прибранный, пахнущий свежесваренной карамелью, он казался безобидным и очень радушным дедом. Тем более потрясло убийство пяти человек, в том числе и прислуги, из-за небольшой суммы денег и сундука с поношенными вещами.
В Сибири, где, в сущности, не было крепостного права, не было и привычных для Европейской России отношений между барином и слугой. Хоть, конечно, встречались харизматичные персоны, которым служили с благоговением, как, например, иркутскому купцу Хаминову. На лошадиных бегах его кучер мог рискнуть жизнью, чтобы добыть первый приз для «дорогого Ивана Степановича».
Но такие отношения были всё-таки редки. В основном же в прислугу шли ссыльные, и их брали, потому что ощущалась нужда в гувернантках, швейцарах, посыльных, поварах и пр. Как писала одна из иркутских газет, если кухарка или горничная продержалась в одном доме три-четыре месяца и ничем дурным не отметилась, к ней шлют послов. Ведь очень часто бывает наоборот: стоит хозяевам отвернуться, как пропадают деньги, столовое серебро, бельё; в гостиницах у постояльцев крадут деньги, обувь, запонки. Повара не умеют готовить и даже не догадываются об этом.
Карманники, попадавшие по этапу в Сибирь, легко сходились с фальшивомонетчиками, и нередко те и другие шли к налётчикам — и составлялась преступная группа. Так в зиму с 1884 на 1885 год сколотилась шайка Лябаха, где каждый был приставлен прислугой к состоятельным господам и готовил будущее ограбление. Вот и в семье Горбуновых появилась новая кухарка по имени Настя, очень опрятная и улыбчивая. Она с готовностью показала свой вид на жительство и даже сдала его «барину» на хранение. И на испытательный срок согласилась безо всяких раздумий, сразу же попросилась на кухню и приготовила очень вкусный обед. А затем и не менее вкусный ужин.
На девятое января пришлись именины главы семейства, Владимира Яковлевича, и накануне он заказал Насте пирог. Ожидались гости, и хозяйка встала пораньше — присмотреть за приготовлениями. Насти на кухне ещё не было. Не оказалось её и в комнате для прислуги, а также и во дворе. А вместе с нею (ах! ) исчезла и недавно купленная ротонда.
«Михеичи и Платонычи не ведают, что творят»
Разбуженный испуганным криком жены, Владимир Яковлевич бросился было в полицейский участок, но в передней не нашёл своей шубы, да и шапка тоже исчезла.
— Без вида на жительство воровка далеко не уйдёт, а он заперт в твоём бюро, — успокаивала супруга. — Главное сейчас — быстро связаться с полицией, время не упустить! На антресолях должен быть твой старый демисезон, одевайся!
Пристав 2-й полицейской части покачал головой:
— А вид на жительство-то поддельный! Хоть и мастерски изготовлен, нужно признать.
— Видимо, безопаснее нанимать прислугу из бывших крестьян, — вздохнул Горбунов. — У них, конечно, ни ловкости в обращении, ни особых умений, но дом-то им можно доверить?
— Лишь до поры, пока не заведутся ухажёры и невесты из ссыльных, связанные с воровскими командами. Наши квартальные, если обнаружена кража, спешат в ближайшие кабаки: воры сбывают туда вещи за треть цены, и их немедленно переправляют дальше. А ещё мы, по примеру Европы, вводим «штрафные алфавиты», чтобы, нанимая прислугу, можно было проверять претендентов. Но иркутяне такой возможностью редко пользуются, да и о тех, от кого пострадали, не всегда сообщают. Должно быть, боятся осуждения местной прессы, ха-ха! Ведь она покровительствует «Михеичам и Платонычам, не ведающим, что творят». Пишет о притеснениях, недостаточных вознаграждениях...
— Ну да это ведь и вполне объяснимо: в редакциях тоже сидят ссыльные, пусть и не уголовные, а политические. И пишут туда главным образом ссыльные. Отсюда и убеждённость, что работа прислуги несравнимо тяжелее пустых и никчёмных канцелярских трудов правительственных чиновников. Уверяют даже, что для таких трудов не требуется ума, напрочь забывая при этом необходимость известного образования, известного воспитания и, конечно же, чистоты послужного списка.
Сквозняки демократии не миновали и редакцию официальных «Иркутских губернских ведомостей», возмущённо писавших в 1877 году: «Страшные цифры статистики говорят нам, что половина проституток выходит из прислуги. Молодые девушки с двенадцати-тринадцатилетнего возраста отправляются в город для найма в прислуги и вскоре подвергаются общей участи горничных и кухарок».
Впрочем, иногда публицисты-заступники нарывались на хамство и, теряя терпение, возмущённо строчили в газету: «Многие жалуются на прислугу одного из здешних кредитных учреждений, которая не считает своею обязанностью подавать посетителям верхнее платье и отворять входную дверь, которая так туга, что отворить её многим, особенно женщинам, не под силу. И вообще предпочитает сидеть в передней. Невежество прислуги во многих здешних учреждениях действительно бросается в глаза людям, привыкшим к другому обращению».
Но больше всего удивила народническая газета «Сибирь», поместившая вот какую ироническую заметку: «Месячный доход кухарки Матрёны: Положенного мне жалованья: 6 руб. У барыни нашла — 50 коп. У барина нашла — 60 коп. Барин уштипнул — 60 коп. То же молодой барин — 15 коп. На покупках сберегла — 3 руб. От лавочника за покупки у него получила — 1 руб. От зеленщика по оной же причине — 1 руб. От мясника по оной же — 1 руб. От приятеля барина, который без барина в гости приходит — 5 руб. Фсево, значить, 18 руб. 85 коп».
В конце девятнадцатого века у иркутской прислуги появился свой «Дунькин сад». Вообще-то он был частью усадьбы Сукачёвых, но сюда приглашались и институтки, и барышни из Сиропитательного дома, а с отъездом семьи в Петербург сад стал доступен для иркутян всех сословий.
По отцовской линии Владимир Платонович Сукачёв был дворянин. По материнской — выходец из купцов, следовавших правилу: к прислуге относиться со строгостью, но заботиться о её просвещении. При том что сукачёвский лакей, попавшийся на воровстве, не мог рассчитывать на снисхождение — равно как и кучер, не жалеющий лошадей.
Реставрация иллюстраций: Александр Прейс