Конфликт между Родниной и тренером доходил до рукоприкладства. Фигуристка рассказала, как все было с Жуком
Тяжелое время.
После невероятного олимпийского цикла 1969-1972 Ирина Роднина и Алексей Уланов, пребывая в статусе действующих чемпионов Олимпийских игр, мира и Европы, завершили свой совместный путь. Уланов стал кататься с Людмилой Смирновой, Роднина — с Александром Зайцевым.
Тренировки с новым партнером Роднина начала в мае 1972-го, руководство советской фигурки не возражало. Но в июне между Родниной и Станиславом Жуком произошел серьезный разговор, давший в их отношениях первую трещину.
Тем не менее на тот момент о смене группы Роднина не думала. В отпуск Ирина поехала с Зайцевым в военный санаторий, Жук расписал им серьезнейший план: например, если в начале нулевых парники делали серию в три-четыре поддержки, то своих учеников Станислав Алексеевич просил делать по десять поддержек с десяти подходов. Осложнялась задача тем, что до Родниной Зайцев катался с партнершей на 10 кг легче, чем его будущая жена, на фоне ушиба мозга Ирине пришлось сгонять вес. Но план фигуристы выполнили.
В Москве нагрузки продолжились — спортсменов ждали упражнения с утяжелением, отягощением, специальные программы. А затем пришло время сборов в военном пансионате на Клязьме. Обострение между Жуком и Родниной только усилилось.
«Жук нас все время проверял. Чем больше проверял, халтурим мы или нет, тем больше я училась сопротивляться. Например, он нам давал задание добежать «до бревен», а потом спрашивал: а сколько там бревен было? Он не ленился, заранее сам их считал, а чаще всего просил каких-то людей, обычных отдыхающих, чтобы они посмотрели, как мы выполняем его задание. В нем жило полнейшее недоверие ко всем. Он пытался меня ловить и раньше, когда я еще с Улановым каталась. Он понимал, что все равно я должна, нет, не халтурить, но в чем-то себя щадить, поскольку порой (чаще всего это случалось после его запоев) задания у Жука были, мягко говоря, необъяснимые. Я же всегда от него требовала разложить по полочкам: зачем, для чего, — а тут никаких вопросов: делай, и все тут. К такому я не привыкла. <…>
Бег до бревен — это примерно километр туда и обратно. Потом запрыгивание из низкого приседа на стол, не меньше чем по двадцать раз. Дальше на одной ноге запрыгивание на скамейку, потом опять же на одной ноге надо обскакать пять или десять деревьев, дальше меняли ногу, и все то же самое. Затем отжимание на руках, затем двойные туры (прыжок с двумя оборотами) — двадцать в одну сторону, двадцать в другую. Он рассчитал нагрузку совершенно четко: на пятиминутную программу. Скорость, силовая работа, бег, технические повороты, сила рук, сила ног. Бедная Надя Горшкова на этот стол никак не могла запрыгнуть, и пару раз она себя довольно сильно по надкостнице, то есть по голени, ударила. Но она прыгала и прыгала, а он стоял рядом с палкой. Она прыгала и плакала. Я на этот стол легко запрыгивала, у меня сил было много. А она еще была не готова к таким нагрузкам. <…>
Две недели, что мы на Клязьме провели — такого повторить не сможет больше никто и никогда. Причем при этих нагрузках мы еще играли в футбол, в теннис. В теннисе мы с Надей стояли всегда около сетки, и если Жуку казалось, что мы мало двигаемся, то он бил мячом прямо в нас, куда попадет. В футбол мы играли в специальных поясах с утяжелением. Здесь я отводила душу. Жук иногда так нас доводил, что я ни в какой футбол не играла, а целилась мячом в тело тренера, — при этом надо учесть, что на мне пояс со свинцовыми чурками. Или била совершенно откровенно ему по ногам.
У меня против него поднималась страшная агрессия. Зачем он это делал? Почему, как мне кажется, он все делал с озлоблением, в ответ вызывая наше озлобление? Причем так: стоит два часа у борта, а мы перед ним все эти два часа гоняем программы, а надо учесть, что это всегда происходило в конце недели, перед отдыхом, да еще и на плохом льду. Например, мы играем в хоккей или в другую игру. Хотя бы здесь должна же быть какая-нибудь разрядка, а он и в игре нас доводил.
Один раз я дошла до такого озверения, что просто взяла и клюшку ему в конек вставила. Он, естественно, упал, пропахав носом полкатка. Мы играли по короткому борту, и он вот так пошел по синей линии, а в конце стояли стульчики, условные ворота, туда мы забивали шайбу, он в этот стульчик прямо и вошел. Я, конечно, зараза такая, к нему подъехала: «Станислав Алексеевич, вам не дует?» Причем все вокруг, конечно, хихикают. Он все понял, но, надо отдать ему должное, в этот момент не то что тут же мне сдачи не дал и не выгнал, он, сцепив, как только он умел, челюсти, продолжил играть в хоккей.
И продолжал меня доводить до кошмаров. Зачем такая необоснованная физическая жестокость? Тем более когда у ученика уже нет сил. Если он на меня злился, то начинал больше внимания уделять другой паре, Горшкова — Шеваловский и этим доводил меня еще больше. Я постоянно, его стараниями, оказывалась взбешенной и много раз себя ловила на мысли: «С этим надо кончать», — писала Роднина в своей книге «Слеза чемпионки».
С Жуком Роднина/Зайцев выиграли два чемпионата мира, два чемпионата Европы, два чемпионата СССР. Но в 1974 году терпение Ирины лопнуло — фигуристы перешли к Татьяне Тарасовой.
В материале использовались цитаты из книги Ирины Родниной «Слеза чемпионки»