Третий тост: почему россияне придают ему сакральное значение
В России умеют пить. Но не в том смысле, который вкладывают в это слово на Западе. Русское застолье — это сложный ритуал с неписаными законами, и самый загадочный из них — третий тост. В гражданской компании его поднимают «за любовь», за женщин. Но стоит оказаться за столом с военными, как всё меняется. Третья рюмка становится молчаливой, люди встают, не чокаются и пьют до дна. Это тост за погибших. Откуда пошла эта традиция? И почему она имеет такую власть над душами?
Государева чарка
Чтобы понять истоки, придется отмотать время назад — в Древнюю Русь. Лингвисты считают, что обычай произносить тосты задолго до появления самого этого слова был связан с обрядом «государевой заздравной чаши». Кандидат филологических наук Лидия Соколова в своей работе «Чаши государевы заздравные» рассказывает удивительную вещь: пить за здоровье князя или царя обязаны были не только бояре, но и монахи. Это была процедура, за неисполнение которой могли сурово наказать. Заздравная чаша служила доказательством преданности самодержцу.
В начале XV века, при великом князе Василии I, тексты царских здравиц даже публиковались в церковных уставах. И здесь мы находим любопытную деталь: третья чарка была именно за государя. Первые две — неукоснительно во славу Христа и Богородицы. И только потом, третьей, пили за того, кто «ниже по статусу», но все же выше всех остальных.
Перед испитием государю желали здоровья и благополучия. Текст мог напоминать молитву — как, например, в здравице Борису Годунову. А в тосте за Ивана Грозного упоминались кроме самого царя его вторая жена и брат. Таким образом, третий тост изначально имел сакральное, почти религиозное значение, закрепляя иерархию: Бог — Святые — Государь.
Морская традиция
Параллельно существовала и другая ветвь обычая. Писатель-маринист Владимир Шигин в книге «Призрак на палубе» утверждает: на флоте испокон веков поднимали третий тост за воинов-моряков, находящихся в плавании. И при этом обязательно чокались. Чокнуться значило подтвердить: тот, о ком пьем, жив и здоров. Это был тост не поминальный, а скорее «заочный» — за тех, кто далеко, в море.
В сухопутных войсках такой традиции долгое время не существовало. Пока не грянула война, которая всё изменила.
Афганский рубеж
1979–1989 годы. Афганистан. Десятилетие, которое вошло в историю нашей страны не только подвигами и потерями, но и рождением нового воинского ритуала.
Капитан запаса, военный журналист Андрей Дышев, ветеран Афгана, позже вспоминал, как впервые столкнулся с этим обычаем. Они сидели с боевым товарищем, и Дышев, подняв кружку, потянулся чокнуться. Офицер резко отодвинул свою кружку. Дышев еще не знал, что при третьем тосте чокаться нельзя. Выпили молча. Так он впервые соприкоснулся с традицией поминовения павших.
В Афгане, где смерть ходила рядом каждый день, этот ритуал обрел особый смысл. Третий тост стал мостом между живыми и мертвыми. Его пили стоя, молча, не чокаясь, до дна. Каждый вспоминал своих — тех, кто не вернулся из боя, кто подорвался на мине, кто остался навсегда в ущельях Панджшера.
Чеченский венец
Особую силу традиция обрела в годы первой Чеченской кампании. Участник контртеррористических операций на Северном Кавказе Вячеслав Лазарев (писатель Миронов) в книге «Я был на той войне» называет третий тост самым главным для военного человека.
«Пить при этом надо непременно стоя, молча и не чокаясь, до дна», — пишет он. И добавляет важную мысль: выпивающий должен осознавать, что если он погибнет, через годы другие офицеры поднимут третий тост и за него. Вспомнят о достойном сыне Отечества.
Этот момент исключительно важен. Третий тост становится не просто поминками, а актом включения в бессмертный полк боевого братства. Ты пьешь за павших, зная, что когда-нибудь выпьют и за тебя. Это цементирует воинское сообщество крепче любых уставов.
Язычество в шинели
Но есть в этой традиции глубинный, почти мистический подтекст, на который указывают историки и священнослужители.
Протоиерей Геннадий Беловолов называет любой тост «жанром светской молитвы». Елена Сенявская, известный историк, специалист по психологии войны, в своей книге «Психология войны в ХХ веке» объясняет феномен третьего тоста с научной точки зрения.
По ее мнению, война всегда активизирует религиозные чувства. Но поскольку советское, а затем и постсоветское общество в массе своей оставалось атеистическим, традиционные формы религиозности трансформируются в «языческие» практики. Третий тост — одна из них.
В православной традиции поминовение усопших не предполагает алкоголя. Апостольские правила однозначно запрещают спиртное на поминках. Но в атеистической военной среде возник свой ритуал, своя «светская молитва». Ее священная сила — в нерушимой духовной связи с теми, кто «в море», кто «в горах», кто уже в ином мире.
Молчание, которое говорит
Сегодня традиция третьего тоста прочно укоренилась не только в армии, но и в гражданской жизни. Многие, даже не зная истории, интуитивно чувствуют: третью рюмку надо пить как-то особенно. Кто-то говорит «за любовь», кто-то встает и молча опрокидывает стопку.
Но настоящий, глубинный смысл этого ритуала знают те, кто смотрел смерти в лицо. Для них третий тост — не суеверие и не дань моде. Это способ остаться людьми в нечеловеческих обстоятельствах. Это память, ставшая плотью и кровью. Это мост через реку забвения.
И когда в прокуренной комнате, за грубо сколоченным столом, вдруг наступает тишина, все встают и поднимают рюмки — знайте: где-то рядом проходит война. Даже если отгремели залпы, она живет в сердцах. И третий тост тому свидетель.