Орфей уходит, песня остается: вехи творчества Николая Коляды

2 марта в Екатеринбурге умер Николай Коляда — драматург, режиссер, актер, руководитель Коляда-театра. О творческом пути «уральского Орфея», певца заводских окраин и хрущевок, великого лицедея и гуманиста рассказывает театральный критик Арсений Суржа.

Творческая жизнь режиссера и драматурга Николая Коляды началась в перестроечные годы. Полный энтузиазма молодой актер, еще недавно игравший комсомольцев на свердловской сцене и писавший пьесы под руководством выдающегося советского драматурга Леонида Зорина, стал лицом новой культуры, лишенной запретов и нравственных табу, — культуры грубого слова, обнаженного быта и пьяного крика. И в то же время — голосом сострадания и любви к человеку. Любви к его героям, к ученикам, к новым драматургам, которых Коляда воспитывал на своих фестивалях для молодых авторов, к актерам своего театра. Любви к родному Свердловску, которому Николай Коляда с 1973 года служил как актер, драматург и директор театра.

Город он покидал часто, но всегда возвращался — из Москвы, где учился в Литинституте имени Горького и куда потом ездил на премьеры своих пьес; из Германии, где ставил свои спектакли и играл Чехова; из Франции, где гастролировала труппа его Коляда-театра; из Польши, где шли его пьесы на польском языке — они и сейчас продолжают идти в разных странах на десятках языков мира. И каждый раз он возвращался в Свердловск, а затем Екатеринбург, возвращался тем же Колядой: простым, живым, открытым, доступным. Однажды ему настолько не хотелось покидать родной город, что его сняли с рейса в Москву в нетрезвом виде — и это лишь укрепило его репутацию человека необузданного и по-настоящему уральского.

Пьесы, спектакли, сама личность Коляды разрывались между западной тягой к смерти и восточным культом праздника, пляски, упоительного маскарада, хоровода, канкана. Он выбирал самое цветное, поразительное, богатое — смешивал, лепил, насаждал смерть и жизнь, мерзость и красоту в одном спектакле, представляя действительность в ее благоуханном и зловонном единстве. Такова была его миссия уральца, жителя срединной России, живущего в эпоху перестройки, — находиться между, на перепутье, как бы в разломах горных хребтов и тектонических плит самой реальности.

Певец трущоб и хрущевок

В эти годы им пишутся и ставятся «Нелюдимо наше море… или Корабль дураков» (1986), «Мурлин Мурло» (1989), «Курица» (1989), «Персидская сирень» из цикла «Хрущевка» (1995), «Баба Шанель» (2010). Это спектакли о людях вчерашнего дня, совсем не героических — о заурядных актрисах, хоре бабушек из коллектива самодеятельности, спившихся домохозяйках, инвалидах, живущих нелепо, глупо, на периферии жизни.

Стиль оказался близок и московской театральной тусовке. Пьесу «Мурлин Мурло» в «Современнике» поставила Галина Волчек. Его пьесами интересовался и ставил их за рубежом Роман Виктюк. Коляда изображал не торжествующую столицу сталинских высоток, но город хрущевок с растерянными обитателями, не знающими, что делать со своей жизнью. Так чувствовали себя многие: интеллигенция, бывшие партийные функционеры, рабочие, владельцы кооперативов, простые люди — зрители его пьес.

Чутье Коляды-сказителя, шутника-матерщинника, собиравшего, словно Бажов, байки со всей Руси (он был еще и прекрасным сказочником — написал и поставил «Царевну-лягушку», «Красную Шапочку», «Конька-горбунка»), вобрало и вынесло на сцену удивительную смесь образов и сюжетов. Спектакли поражали новым для театра вульгарным и простым языком, цирковой и карнавальной пестростью, почти языческой сюрреальностью, роднившей его пьесы с произведениями Кортасара и Маркеса, и при этом были по-чеховски сострадательны к человеку.

В пьесе «Мурлин Мурло» (1989) Коляда показывает женщину, живущую в провинции и наивно ждущую чуда. Ее окружают смрад, пьяные соседи, инфантильные мужчины, бытовая неустроенность и совершенная жалкость бытия. В этом мире — захламленном, пыльном, душном — она хочет любви и всякий раз спотыкается о реальность. Критики писали о постановке:

Его «Баба Шанель» (2010) рассказывает о музыкальном ансамбле «Наитие» и пяти его пожилых солистках — женщинах от 70 до 90 лет, переживающих тяжелые ссоры, зависть, ревность и болезненное стремление к славе. Это трагикомедия — на первый взгляд, добродушная — о старении, страхе перед будущим, нежелании уступать место другим и невозможности смириться с уходящей жизнью. Она стала одной из самых любимых и востребованных у зрителей пьес Коляды. Сам автор поставил ее в Театре имени Вахтангова в Москве. Это стало еще одним — спустя более чем 20 лет после «Мурлин Мурло» — серьезным появлением Коляды в московском театральном пространстве.

Уральский Орфей

Впрочем, Коляда так и не стал столичным автором — и, кажется, не хотел им быть. Его территория — выдуманные городки, местечковые дома культуры, захолустья, почти несуществующие точки на карте, где человек живет в тесноте и беде, в шуме, в грубости, в вечной недостаче — и все равно хочет праздника, любви, смысла.
В 2010–2020-е пьесы Коляды продолжали идти по стране — широко, настойчиво, почти повсюду, — но столице становились все менее близки. Театр менялся, менялся зритель: то, что в 1990-е казалось откровением и правом на правду, позже стало восприниматься как слишком прямое и оголенное. Колядинская дикость стала казаться столичному зрителю чем-то неудобным, почти неприлично-интимным. С середины 2010-х московский театр все больше тянулся к тонкости, психологической выверенности, красивой форме и мягкой социальной оптике. А Коляда оставался верен другой природе — разлому, крику, ярмарке, грязи.

Может быть, поэтому главная театральная премия страны так и не признала его официально: «Золотая маска» прошла мимо Коляды. Но он и не пытался под нее подстраиваться. Его жизнь была сосредоточена в Екатеринбурге, в его Коляда-театре. Там он был всем: драматургом, режиссером, актером, директором, художественным руководителем, полотером, включателем и выключателем света, отцом и матерью для своих артистов. Писал, инсценировал, ставил — свои пьесы, детские и взрослые, комедии, драмы, трагифарсы. К концу жизни число пьес Коляды приблизилось к ста пятидесяти . Он ставил и классику — от «Гамлета» до «Бориса Годунова», от Антона Чехова до любимого им Теннесси Уильямса.

Коляда работал в Екатеринбурге с несколькими поколениями актеров, возился с молодыми драматургами, выводил их  свет. Из его мастерской вышли Василий Сигарев (автор «Пластилина») и Ярослава Пулинович («Наташина мечта», «Земля Эльзы»). Он создал и много лет проводил конкурс новой драматургии «Евразия», а также фестиваль «Коляда-Plays», работал со студентами-актерами ЕГТИ, со студентами-писателями. Многие — если не все — вспоминают его честность, ласковость, добросердечие, нежное отношение ко всему живому. Он мог быть жестким на слово, любил выругаться, наорать, взорваться, но за этим всегда стояли забота и участие. Что сказать, если о его смерти театральный мир узнал от губернатора Свердловской области, а первые слова на странице Коляды во «ВКонтакте» после этого известия принадлежали простым зрителям — с признаниями в любви, с горечью и сожалением. Его — такого сложного, живого, словно выкованного в уральских рудниках, среди грязи и пыли, — все терпели, прощали и любили за силу личности, свободу, любовь и редкость творческого дара.

Николай Коляда — харизмат, личность — был настоящим явлением, персонажем, почти комедийным героем, какой-то маской дель арте: любящим папашей, свояком, добродушным, хотя и ругающимся напропалую стариком. Его образ — вытянутое лицо с добрыми большими глазами и уголками рта, чуть опущенными вниз, — напоминал Пьеро, тонко чувствующего поэта и актера, и словно обнимал своей вечно возобновляющейся энергией. Его тюбетейка, расшитая нитками всех цветов радуги, венчавшая голову, стала и символом его самого, и образом театра, и частью Свердловска-Екатеринбурга.

В образе Коляды была чарующая тайна — красота души, гостеприимство, лукавство, хитрость, озорство. И любовь к жизни — шахтерской, пыльной, с матерщиной, сальностями, пошлостью, и одновременно высокогорной, от которой захватывает дух. Коляда спускался в преисподнюю рудников и, как Орфей, с лирой выходил оттуда, описывая ужас, мрак и гнусность, тоскуя о своей потерянной Эвридике и все же поя Олимпу и его многобожию. Кажется неслучайным, что в день, когда Николай Коляда уходил из жизни, в его театре шла премьера «Орфей спускается в ад» по пьесе Теннесси Уильямса. Всю жизнь он сам спускался в этот ад и выносил оттуда песню. И вот Орфей уходит. Но песня остается.