«Феномен предательства»: историк Егор Яковлев о том, как Солженицын променял литературу на роль солдата чужой идеологической войны
Когда в 1962 году по страницам журнала «Новый мир» прокатилась волна всеобщего восхищения повестью «Один день Ивана Денисовича», мало кто мог предположить, что автор этого текста однажды станет символом не столько литературного возрождения, сколько системного предательства — предательства не только государства, но и самой сути русской литературы. Александр Солженицын, чей путь от лагерного заключённого до нобелевского лауреата казался многим образцом нравственного подвига, на поверку оказался фигурой гораздо более сложной и противоречивой. И именно эту сложность, эту горькую правду о феномене Солженицына берётся раскрыть историк Егор Яковлев — не из желания очернить, а из стремления к исторической честности, без которой невозможно понять ни судьбу самого писателя, ни те глубинные травмы советского общества, которые он сумел использовать для собственного восхождения.
«Феномен Александра Исаевича в истории русской литературы, русской общественной мысли, он удивительный, потому что других таких аналогов я, например, не вижу», — начинает своё размышление Яковлев. И сразу же обозначает суть проблемы: «Он заключается в том, что действительно талантливый писатель сознательно променял свой художественный дар на сомнительное звание бойца идеологической войны, в котором совершенно точно он воевал против Советского Союза и, как следствие, против своего народа».
Самое любопытное начинается уже с подзаголовка главного труда Солженицына — «Архипелаг ГУЛАГ», названного им «опытом художественного исследования».
Для Яковлева здесь кроется фундаментальная подмена понятий: «Исследование — это научная история, которая соответствует критериям проверяемости и может быть подтверждена фактически. В случае же с „Архипелагом ГУЛАГ» ни о каком исследовании речи идти не может. Это художественное произведение практически от начала и до конца.
Мы никак не можем проверить те свидетельства, которые маркированы упоминаниями: „Один человек сказал»». А когда Солженицын приводит цифры — например, о пятнадцати миллионах раскулаченных, переселённых в Сибирь, — современная историография, накопившая значительный документальный и фактологический материал, рисует совершенно иную, реальную и проверяемую картину событий раскулачивания и репрессий тридцать седьмого-тридцать восьмого годов.
Но почему тогда «Архипелаг» обрёл такую власть над умами целого поколения? Ответ, по мнению Яковлева, кроется не в достоверности текста, а в историческом вакууме, образовавшемся вокруг одной из самых болезненных тем советской истории.
«Травма репрессий 37—38-го года была реальной: в горниле этих событий пострадала значительная часть невиновных людей или виновных, но наказание которых было несоразмерно преступлению». Однако официальная советская пропаганда этого боялась. «Разговоры о том, почему так произошло, кто несёт ответственность за это и каковы реальные масштабы произошедшего — его не произошло. Его не случилось. Наоборот, так сказать, существовал определённый заговор молчания вокруг политических событий».
Населению было предложено работать лишь с оценками Хрущёва, возложившего всю вину на Сталина и его «культ личности».
«Сталин захотел — и всех расстреляли. Естественно, что Советское общество данную трактовку удовлетворить не могло. И вот в этом вакууме информационном начали расцветать пышным цветом разные конспирологические теории, венцом которых потом стал „Архипелаг ГУЛАГ» и разные высказывания Солженицына о миллионах репрессированных».
Стремительное восхождение Солженицына на литературный Олимп в шестидесятые годы было, по словам Яковлева, закономерным по двум причинам. Первая — он действительно был не бездарен. «И здесь можно сослаться на таких авторитетов, как Александр Твардовский и Михаил Шолохов, которые выступили по существу, особенно Твардовский, крёстными отцами Солженицына в советской литературе».
Его первое произведение «Один день Ивана Денисовича» было опубликовано в журнале «Новый мир», главным редактором которого был Твардовский. «Эта публикация была абсолютно неслучайна», — подчёркивает Яковлев и рекомендует обратиться к статьям Владимира Сергеевича Бушина, известного литературного критика и ветерана Великой Отечественной войны, который приветствовал эту публикацию.
«Если бы Солженицын остался автором этой повести, скажем, повести „Матрёнин двор», то мы бы знали его совсем другим человеком. То есть это не те произведения, которых стоило бы стыдиться», — с сожалением замечает историк. Но произошла мутация под влиянием тщеславия и непомерных амбиций.
Солженицын по существу долгое время пытался встраиваться в советскую систему. «Есть его подобострастные письма, например, к Никите Сергеевичу Хрущёву, где он просит „дорогого Никиту Сергеевича» высказать мнение о том, что он написал».
Пьеса «Пир победителей» оказалась «достаточно мерзкой, которая рисует советского солдата, освобождавшего Европу от нацизма с крайне неприглядной стороны. И это не объективная картина, а это именно пасквиль». Ему эту пьесу ставить запретили, и он от неё отрёкся.
«Произведение это откровенное: во-первых, оно бездарное с художественной точки зрения, это попытка Солженицына написать что-то в стихах неудачная очень. А во-вторых, оно по содержанию — некая вульгарная низкопробщина».
«Подхватив этот разоблачительный пафос, Александр Исаевич уже не мог остановиться, поняв, что это именно то, на чём он делает себе популярность. Сейчас бы сказали — хайп. Такое ощущение, что он начал ловить хайп». Это уже не соответствовало ни желанию советского общества в целом, ни тем более политической линии даже Хрущёва. «И это неизбежно вызвало его трение с государством, потому что такой амбициозный человек, каким, по всей видимости, был Солженицын, не мог понять, почему же его не продвигают дальше. Ведь он такой талантливый».
В дальнейшем реализация его амбиций стала возможна только при условии определённого идеологического крена. «И этот крен произошёл, в результате привёл к его эмиграции, и в эмиграции он уже абсолютно обслуживал интересы идеологических противников СССР».
Особенно поражает искусственность образа, созданного Солженицыным вокруг собственной персоны. «Это был гений пиара, безусловно. Это человек, который прекрасно понимал, что такое сформировать образ. И он этот образ сформировал, ориентируясь на образцы великих русских писателей XIX века. Конечно, в первую очередь Льва Толстого и Фёдора Михайловича Достоевского».
Этим в значительной степени объясняется внешний облик Александра Солженицына. «Это такой косплей. Стремление быть соответствовать образу великого русского писателя». Это и его знаменитые максимы, выдаваемые во внешний мир — самое известное «жить не по лжи». Но и его эксперименты с языком, по мнению Яковлева, неудачны: «Они не идут ни в какое сравнение с теми литературными новациями, которые внесли в русский литературный язык Достоевский и Толстой».
«Лично у меня местами создаётся впечатление, что он не совсем хорошо понимает, как устроен русский язык», — откровенно признаётся историк. Шолохов не экспериментировал — он передавал. А Солженицын явно пытался внести свою лепту в развитие языка. «Но там Достоевский и Толстой это делали неосознанно. Они ничего не придумывали, они это делали по наитию, так, как диктовала их творческая натура. А Солженицын явно конструирует какой-то новый язык, думая, что вот всё, что он напишет, сейчас войдёт в живую речь».
Но этого не произошло. «Это искусственность какая-то. И вот эта искусственность сопровождает его с момента, когда Солженицын уходит, становится этим бойцом идеологической войны. Это какой-то искусственный персонаж, постмодернистский персонаж, слепленный из разных элементов представления о том, каким должен быть великий русский писатель».
Но самое страшное — это несоответствие между проповедуемыми принципами и реальной жизненной практикой. Для великого русского писателя всегда было очень важно подтверждать то, о чём он пишет, своей жизнью. «Потому что если ты так не живёшь, как ты пишешь, то грош тебе цена». Поэтому Толстой, Достоевский, Чехов, Салтыков-Щедрин, хотя были небезупречными людьми, но в их поступках много принципиальности, и никто не мог подловить их на том, что они написали нечто, чему сами в жизни не соответствовали.
«Солженицыным, про Солженицына это, к сожалению, сказать нельзя, потому что, будучи бойцом идеологической войны, он, конечно, пускался на прямые подлоги и на прямую ложь».
Самый яркий пример — эпизод из произведения «В круге первом» под названием «Размышления Сталина». «Абсолютно шизофреничные. То есть понятно, что Сталин так думать не мог. Писать в шестидесятых, да и в девяностых, да и в нулевых рассказывать о том, что Сталин покинул Москву в момент наступления войск вермахта — это просто шизофрения». Все знают, это общеизвестно, подтверждено тысячами документов, свидетельств очевидцев и фотографий, что Сталин весь период обороны Москвы не просто находился в городе — он руководил этой обороной как Верховный Главнокомандующий.
А Солженицын рисует ситуацию, будто вождь бежал в Куйбышев, сидел в бункере и звонил: «Сдали Москву, сдали Москву». Потом пишет: «Ну, молодцы, не сдали Москву. Но теперь придётся врать. Пришлось для этого небольшой парадик зафотографировать».
«Ну это же просто стыд. Господи Боже мой, ну как можно восхищаться человеком, который писал такое? Ведь про „небольшой парадик» — это парад 7 ноября 41 года». Этот парад был главным символом стойкости Советского государства перед лицом наступающего врага, а документальный фильм с кадрами этого парада получил премию «Оскар» в 1942 году. «Это удивительная литературная подлость. И тем подлее она, что в определённый момент значительная часть людей поверила этим строкам».
Не менее показателен и сам сюжет «В круге первом»: предатель родины звонит в американское посольство с целью выдать советские секреты. «Вне зависимости от того, нравится вам Советская власть, не нравится — это наша страна, и это её секреты. Это предатель, который продаёт Родину. А весь роман он о том, как же вот его ищут. А дело-то благое, естественно, американцам рассказать про наши секреты».
При этом умалчивается, что атомная бомба у США уже существовала и была применена против Хиросимы и Нагасаки. «Только создание атомной бомбы Советским Союзом предотвратило повторное применение в какой бы то ни было точке земного шара». Советский Союз в романе предстаёт империей зла, а США — цитаделью демократии. «Вот эти инъекции пышным цветом распустились потом в произведении „Архипелаг ГУЛАГ»».
Особо отвратительной страницей биографии Солженицына стала травля Михаила Шолохова из-за границы. «Из последних сил Александр Исаевич пытался доказать, что Шолохов не автор „Тихого Дона». Безобразное было действие, просто безобразное. Это отвратительная история, которая не имеет вообще аналогов в русской литературе. У нас писатели друг с другом спорили, ругались, но чтобы вот опуститься до такой подлости — этого русская литература не знала».
Причина проста: Шолохов был единственным советским писателем, получившим Нобелевскую премию с разрешения советского правительства, и его авторитет на Западе мешал антисоветской кампании. Аргументы Солженицына были абсурдны. Молодой человек не мог написать такое произведение? Но Чарльз Диккенс написал «Записки Пиквикского клуба» в 24 года. Написал одно великое произведение, а остальное слабее? Но Флобер написал только «Мадам Бовари». Не мог знать подробностей Первой мировой войны? Но Шолохов работал в архивах и общался с ветеранами. Не имел образования? Но Диккенс, Джек Лондон, Горький тоже не имели формального образования, но самообразованием достигли вершин.
«Эти аргументы настолько легковесны, что вообще можно было бы и постесняться их высказывать», — констатирует Яковлев. Особенно когда Солженицын находился в таком положении.
Есть книга Осипова, вышедшая в серии ЖЗЛ — биография Шолохова. «Осипов, известный литературовед и биограф, пытался с Солженицыным этот вопрос обсудить. И Солженицын от этого вопроса уходил». Уходил он только по одной простой причине: «Он понимал, что все его аргументы рассчитаны на дурачков. Иными словами, есть определённая категория людей, которая ненавидит Советский Союз, ненавидит Михаила Шолохова, потому что он был советским человеком и хочет, чтобы его образ великого писателя был развенчан. Поэтому она примет любой аргумент, особенно если он исходит от какой-то более или менее влиятельной фигуры».
Но есть ещё один аспект, о котором Солженицын предпочитал молчать в своих мемуарах. Он был завербован как осведомитель под псевдонимом «Ветров». «В лагере его вербовали — отказаться было невозможно физически, вербовочные подходы всегда делаются так, чтобы отказаться нельзя было».
Его задачей было писать агентурные сообщения — так называемые «шкурки» — о настроениях среди заключённых, помогать раскрывать преступления, совершённые на воле. «Их надо было писать — это отчётность у оперуполномоченного». Когда Солженицына перевели из лагеря в шарашку, агентурное дело поехало вместе с ним: одна оперчасть передала его другой. «И в шарашке он продолжал стучать — на Льва Копелева и других».
Об этом он почему-то не написал в «Архипелаге ГУЛАГ». Лишь позже признался, что «согласился, но не доносил ни на кого» — признание, от которого Копелев пришёл в ужас, ведь ему неоднократно приходилось защищать Солженицына. «Это безобразнейшее явление: ты страдаешь о жизнях и судьбах, а сам их сдавал. Это перечёркивает наглухо всё, что он там делал».
Яковлев приводит любопытное наблюдение: «Я вот в интернетах 20 лет сижу, и тема эта муссируется там с моим участием, начиная с девяносто восьмого года точно. И когда пишешь, что Солженицын был лагерным осведомителем, откуда у вас такие сведения? — пишут любители Солженицына. Для меня каждый раз культурный шок. А вы что, основополагающие труды-то не читали что ли?»
Ирония судьбы в том, что Солженицын сегодня востребован современным российским государством. Открытие памятников, пышные торжества — это не случайность, а закономерность.
«Дело в том, что открытие памятника и вообще всяческое прославление Александра Исаевича оно не только не удивительно, оно на самом деле и неизбежно. Потому что наше государство, оно, не следует забывать, построено на антисоветской основе. И любые кризисные явления, которые мы сегодня наблюдаем в экономике нашей страны, они со всей неизбежностью вызывают последовательную критику государства-предшественника, то есть Советского государства».
«Мне кажется, что идёт судорожный поиск неких интеллектуальных фигур, которых можно будет поставить в качестве идолов современного корпоративистско-патриотического государственного дискурса».
Поэтому из небытия извлекаются такие имена, как Иван Ильин. «Но Ивана Ильина никуда не поставишь, поскольку это очень сложная литература и фигура не раскрученная. А вот Солженицын в этом отношении он хорош для них, потому что у него есть некая PR-составляющая. У него и Нобелевская премия, и всё-таки вот этот образ, который можно увязать с классической русской литературой. Нелёгкая судьба, а пожалеть-то у нас всегда любят».
Кроме того, Солженицына никак нельзя привязать к либерализму. «Солженицын не нашёл общего языка с Ельциным и, насколько я помню, даже отказался принять орден Андрея Первозванного из его рук. Поэтому Солженицына вполне удачно можно встроить в идеологию корпоративистского русского государства. И именно этим он ценен, и поэтому он востребован и будет востребован в ближайшие годы».
Что же касается исторической перспективы, то здесь Яковлев рискует предположить: «Солженицын не останется в пантеоне великих русских писателей, потому что, на мой взгляд, он не соответствует этому ни как непосредственно прозаик, ни как гражданин. Потому что как раз его жизнь построена на ценностях и принципах, которые большинство русских писателей отвергли бы».
Главный принцип, который он нарушил, — это его собственный принцип «жить не по лжи». «Для русского писателя всегда было очень важно подтверждать то, что ты пишешь своим собственным примером. А у Солженицына мы видим здесь полное различие между тем, к чему он призывал, и тем, как он жил сам».
В этом и заключается его посмертная трагедия. «А памятник уже запаковали в полиэтилен, поставили охрану, чтобы не дай бог чего не вышло». Но время расставит всё по своим местам. И когда-нибудь мы поймём, что перед нами был не пророк и не мученик, а талантливый писатель, который ради славы и амбиций променял совесть на роль идеологического солдата — и в этом предал не только государство, но и саму суть русской литературы, для которой правда всегда была дороже успеха.