Интервью с художницей Машей Сомик — «Сноб»

Кажется, мировая арт-сцена стремится к реабилитации любви, сострадания и добра — именно эти темы становятся основными в выставках последних лет. Судя по всему, человечество готово вновь познакомиться с этими чувствами и принять их. Пока зарубежные музеи потихоньку отказываются от эстетики страха, а арт-историки выясняют, куда из искусства подевался свет и почему он нужен нам всем, «Сноб» исследует территорию любви вместе с художницей Машей Сомик.

Современное мировое искусство последних лет демонстрирует устойчивую фиксацию на «мрачной» тематике. Этому способствуют крах больших идеологий, эрозия религиозных нарративов и череда внешних кризисов. Эти факторы отражаются в подсознании художника, вытесняя нейтральные и позитивные мотивы экзистенциальными страхами. Тем не менее с 2023–2024 годов заметна постепенная смена оптики — возвращение к изящному и прекрасному.

В труде «Love Rising: The Transformation pf Emotions in Contemporary Art» автор и исследователь, арт-историк Ребекка Беделл рассуждает о том, что любовь, нежность, эмпатия и сострадание, которые долгое время подавлялись в критическом дискурсе, снова становятся центральными в крупных музейных выставках. Например, «Нежность. Любовь. Забота» в Музее изящных искусств в Бостоне, посвященная пяти языкам заботы. Или выставка «Ван Гог. Поэты и любовники» в Национальной галерее в Лондоне, которая акцентировала внимание не на «безумии» художника, а на его глубокой привязанности к миру и людям.

До России эта тенденция к разговору о нежности и эмпатии вслух, кажется, еще не совсем дошла, но это не значит, что мы не нуждаемся в любви. «Сноб» пообщался с современной художницей, или, как она сама себя называет, «художницей-ученой, исследующей любовь» — Машей Сомик, работающей как раз в этой теме.

Маша, несмотря на большое количество коллабораций, материалов о тебе пока немного. Поэтому начнём с короткого statement — можно ли называть твоё искусство наивным?

Люди часто называют его именно так! Но людям в целом нравится как-то и что-то называть. Это для них понятнее, когда есть некое определение чего-то. Недавно в моей мастерской гостья спросила, что у меня за стиль. А я не могу сказать, что я следую стилю… Мне нравится просто назвать его «моим». Я не отношу себя к наивным художникам, они совершенно про другое, концептуально в том числе. Но можно придумать моему стилю название! А может быть, спустя 100–200 лет такой стиль и правда появится… Пусть он называется «сердечный».

Вова Перкин 100 лет ждать не стал и придумал «перкинизм».

И это супер! Я считаю, это очень круто. Пока у меня не дошли руки до того, чтобы манифестировать свои мысли на этот счёт и тоже придать своему искусству контуры… Но, может, и я не буду ждать 100 лет. Посмотрим. Но могу сказать, что мой бэкграунд — образование в художественном вузе на кафедре дизайна интерьера в Строгановке — сильно повлиял на меня в плане того, как я вижу и как я мыслю. Я всегда мыслю пространственно, интерьерно. Мне нравится создавать объекты не единично, а сериями, продумывая, как зритель непосредственно в интерьере будет их воспринимать. То есть, я думаю о сценарии движения своих объектов по тому или иному пространству.

Перед интервью я посмотрела твою выставочную историю. Там есть проекты в Третьяковке и для Архстояния, например, но вот галерейных не обнаружила. Почему?

Ты знаешь, я уже много лет задаюсь вопросом, где же моя галерея (смеётся). Мне бы очень хотелось, чтобы галереи, которым я пишу, хотя бы отвечали — пусть и отказом. Хотелось бы обратной связи, и я бы просто тогда не пыталась стучаться к ним. Хотя я стучусь как раз к тем, к кому, как мне кажется, я концептуально близка.

Но чтобы понять, лучше мне будет, или хуже, или так же — нужно пройти этот опыт, а у меня его пока не было. Может быть, мне понравится быть резидентом галереи, реализовывать и выставлять часть моих работ вместе с ней. А может, я решу, что мне это не нужно — и продолжу работать в своём темпе. Но, если я и найду свою галерею, то я бы хотела, чтобы мы с ней были как любовники, фанатеющие друг от друга. Я её выбираю, а она — меня. Мэтча не случилось, но моё сердце открыто (смеётся). В целом, у меня есть догадки, почему всё так.

Веришь в некий конспирологический заговор?

Думаю, вся истина в визуале — моё искусство очень поверхностно воспринимают. Судят по одёжке, так сказать. Я люблю использовать яркие, открытые цвета, а иногда использую нарочито простые, детские символы — сердце, звёзды, смайлики. Эти формы видятся примитивными. И люди автоматически приписывают меня к категории развлекательного, декоративного, интерьерного искусства.

Так сказать, искусства с невысокими смыслами. Хотя я не люблю делить его на «высокое» и «невысокое», потому что всё искусство по своей природе божественно. И каждый из его видов имеет право на существование своего зрителя. Почему-то в обществе появился тренд на то, что «невысокое» искусство — это плохо. А я считаю, что даже когда «просто красиво» — это уже очень высокое искусство. Потому что красота — это всегда высокие вибрации, это то, что выводит тебя из серых состояний. Но помимо того, что мои работы просто очень красивые, я ещё и вкладываю в них смыслы. Бывает, что они без смысла, так как интуитивно созданы… Но в них вложена моя энергия.

Мировая тенденция такова, что кураторы и институции постепенно возвращаются к выставкам не про травму и боль, а про исцеление и любовь. Но в Москве этого будто бы не заметно. Как ты думаешь?

Когда я вижу, кого выбирают художниками года на Cosmoscow, например, я осознаю, что у зрителей, коллекционеров, галеристов, да и в целом у большинства игроков на радость не такой большой отклик, как на темы более болезненные. Это даже не только про современное искусство. Я это вижу и в кино, и в книгах. Страдания вызывают больший резонанс, они встречают больше понимания. А ещё страдания романтизированы.

Возможно, дело в том, что в сознании людей всё, что касается боли, по умолчанию считается эмоциями более сильными. И в последнее время меня посещает вот такое объяснение — людям невыносимо долго испытывать счастье.

Почему?

Потому что постоянно находиться в состоянии любви очень сложно. В какой-то момент мозг начинает всё подвергать сомнениям (смеётся). Ты не веришь своему счастью! И постоянно ищешь подвох. Вот, чувствуешь себя комфортно, а потом начинается — «так, я слишком много отдыхаю», «я чересчур расслаблена, пока другие работают», «многовато я радуюсь, со мной явно что-то не так, ведь другим не так хорошо, как мне». Этот сравнительный анализ включается сам по себе, и из-за него мы постоянно спускаем себя на землю. Будто бы страдать — более реалистично, привычно и парадоксально комфортно, чем не страдать.

Во время одной из духовных практик я ощутила огромный поток любви, буквально проходящий сквозь меня и всё моё тело. Это было невыносимо приятное чувство! У меня будто бы расширилась грудная клетка. Моментально появилось страстное желание куда-то это «слить» — пообниматься или познакомиться. Хочется передать это кому-то, иначе ты взорвёшься. В этот же момент я осознанно выбрала остаться в этом состоянии и прожить его максимально. Я позволяю любви трансформироваться во что-то внутри себя, а не вовне. Позволяю любви остаться во мне, но не от жадности или недостатка любви, а от того, что теперь я могу вмещать ещё больше любви.

Хочу вернуться к тому, что ты называешь «сердечный» стиль. Получается, он собирается не совсем из техники или визуальной составляющей, а из чувств, которые ты испытываешь, когда создаешь?

Наверное, да. Мои работы всегда наполнены энергией, даже если интуитивно созданы. Я всегда работаю только из наполненного, хорошего состояния. Просто не могу творить в плохих состояниях — у меня ничего не получается, ничего не хочется. И концептуально это тоже история про любовь. Всё вокруг сердца, из него и про него. Радость и любовь — это выбор. 

Я несу миссию — открывать сердца людей. И это не только мои слова, и не только я так думаю. Об этом говорят люди, которые приобретали мои работы или посещали мои выставки. Часто слышу, что самое присутствие рядом с моими произведениями уже меняет их состояние. Именно поэтому я могу заявлять, что мои работы терапевтические. Это порталы в любовное состояние.

Откуда взять столько любви?

Мне кажется, секрет в том, чтобы не стремиться к стабильности, а впитывать всё, что есть в этом мире. В прошлом году у меня был долгий и глубокий кризис, какого в моей жизни ещё не было. Но при этом ощущалось, что за ним идёт нечто светлое. Как будто бы этот кризис и вёл меня к тому, чтобы отпустить всё старое, поменять все свои внутренние установки и стать другим человеком. Временами было непросто. Но, наверное, мне помогло именно понимание, что быть счастливым — быть в любви и жить в мире любви — это всегда выбор.

Я не всегда пребываю в благостном состоянии. Но даже в негативном самочувствии я могу выбирать, где хочу быть. Но это не про то, что, когда тебе плохо, ты заглушаешь свои чувства, убеждая себя, что всё нормально и хорошо. Я имею в виду: ты проживаешь всё дурное, что происходит с тобой или вокруг тебя, но всё равно выбираешь любовь. Потому что весь этот спектр испытываемого нами на планете — это всё тоже любовь. Для меня это всё грани одной большой темы.

Получается, что жить в любви — это дисциплина?

Когда я поняла, что любовь — это выбор, я стала обращать внимание на то, с кем я общаюсь, что говорю, какие мысли у меня в голове. Это для меня ежедневный труд. Мне кажется, что мы пришли в этот мир, чтобы учиться любить. Быть счастливым — это выбор. Любовь — это выбор. Я выбираю любовь.

Беседовала Катерина Алабина