Шкурный интерес: как подмосковные крестьяне каждую зиму выделывали овчину

Полтора века назад подмосковные крестьяне каждую зиму брались «чесать волну». Нет, они не уходили в теплые края работать гребцами, как можно подумать. Они выделывали овчину.

Мы продолжаем цикл материалов о ремеслах, которыми кормились в последней трети 19 века жители сел, входящих ныне в черту столицы. Наш источник — многотомник «Сборник статистических сведений по Московской губернии» (1879-1883). Авторы ездили по селам, разговаривали с кустарями, записывали термины и зарисовывали орудия труда. В первом выпуске тома 7 (1882) есть глава о скорняках. Над ней работали экономисты Иван Боголепов и его двоюродный брат Николай Путилин.

Крюк на ноге

Свежевать овец скорнякам, видимо, не приходилось — они работали с уже снятыми шкурами. Овчины выполаскивали в воде и «мездрили» — соскабливали с внутреннего слоя (мездры) остатки сала и мяса. Эти оскребки мастер продавал — животный жир был в цене.

Несколько суток овчины квасили в болтушке из муки с солью, сушили на шестах под потолком. Намазывали мездру белой глиной, чтобы к ней пристали уцелевшие частицы жира, снова сушили и выколачивали. Потом шкуру воложили (увлажняли) и мяли крюком.

«Отделываемая овчина обычно висит на веревочной петле, — описывали это Боголепов и Путилин. — Рабочий левою рукою поддерживает ее сзади, правою же он направляет крюк, который тащится по овчине сверху вниз веревочкою, привязанною к его правой ноге. Из-под крюка овчина выходит мягкой и довольно вытянутой».

Дубить по-черному

Потом наступала пора чесать волну. Волна — это устаревшее название шерсти, в диалектах существующее до сих пор (ударение может быть как на первом, так и на последнем слоге). Оно встречается и в русской классике: в «Анне Карениной» Льва Толстого (1877) «заиграли кривоногие ягнята вокруг теряющих волну блеющих матерей». Шерсть тоже была законной добычей скорняка, ее потом продавали.

Выдрав гребенкой все что можно, мездру натирали мелом и снова протаскивали по овчине крюк, только теперь в разных направлениях, подвешивая ее то за шею, то за хвост, то за бока. Это называлось уже не «мять», а «подминать». Шкура сильно растягивалась, ее снова намазывали мелом с изнанки и скоблили, чтобы окончательно обезжирить. После этого овчина считалась «выбеленной».

Для дубления готовили «корьевой сок»: кору (полагалось дубовую, но крестьяне упрощали технологию и брали сырье с других деревьев) кипятили с красной глиной. Остуженным отваром намазывали шкуры и высушивали.

Иногда овчины дополнительно красили в престижный черный цвет. Для этого их вымачивали в некоем покупном «листрат»: Боголепов и Путилин догадались, что речь про «экстракт», но в книге не объясняется, какой. После промывки шкуру пропитывали кронпиком (дихромат калия) и, еще раз прополоскав, наводили глянец «деревянным» (низкосортным оливковым) маслом.

Шерсть дороже работы

За выбеленную овчину хозяин мастерской брал с заказчика 12-15 копеек, за выдубленную — 20-25, за вычерненную — 35-40. Со 100-та простых русских овчин у него также набиралось полтора пуда (пуд — 16 килограммов) сала и до 4 пудов «волны». Со шкур длиннорунных овец удавалось начесать еще больше волоса. Продавали сало по 7,2 рубля за пуд, а шерсть — по 8 рублей. Итого за сотню выдубленных шкур он получал 20 рублей, еще 10,8 выручал за сало и 32 — за шерсть. Наемному рабочему за это количество овчин доставалось 5 рублей, еще столько же уходило на его содержание: Боголепов и Путилин подчеркивают, что скорняки, не в пример другим кустарям, щедры на харчи. Выдубить сотню шкур в одиночку можно было в среднем за 26 дней. К работе старались привлекать юношей не моложе 17-18 лет, в крайнем случае мастеру могла помогать жена.

Скорняки могли как обслуживать соседей, так и отправляться на отхожий промысел в южные губернии — там овец разводили огромными отарами. Мастер, работающий в своем селе, на пару с женой дубил за сезон (осень и начало зимы) не больше 800 шкур. Супруги-отходники же пропадали в чужих краях с середины августа до Пасхи и успевали обработать до 2 тысяч шкур. Неизвестно, в каком случае семья выигрывала. С одной стороны, хорошо, когда родители дома. С другой — скорняки норовили обойтись без постройки мастерской, всю работу проделывали в избе, наполняя ее сыростью и смрадом. Сибирская язва была бичом этого промысла. Боголепов и Путилин замечают, что «никто так не живет «…» грязно» — а уж они повидали всякое. Впрочем, они замечают, что скорняки, в отличие от других кустарей, успевают обрабатывать свою землю, у каждого «имеется по нескольку штук рогатого скота», «большинство… имеет по 2-3 лошади» — а тут экспертам тоже было с чем сравнивать.

ВСЕХ ПОСЧИТАЛИ

В Московской губернии было 825 скорняков. Больше всего (595 человек) их насчитывалось в Серпуховском уезде, из них 467 (78,5%) занимались отхожим промыслом. На территории современной столицы овчину выделывали по два человека в Черкизовской и Всехсвятской волостях Московского уезда, а также в волостях Кленовской (двое) и Краснопахорской (трое) Подольского уезда — сейчас это САО, СЗАО и Троицкий округ. Все эти мастера трудились только у себя дома.

ШУБНЫЙ СЛОВАРЬ

Вплоть до конца 19 века шуба воспринималась как одежда мехом внутрь, покрытая сверху тканью. В противном случае она называлась иначе.

• Вывороченная шуба. Надетая мехом наружу. Так поступали только для маскарадов и ритуалов, где надо было изображать животное. В повести Александра Бестужева-Марлинского «Страшное гадание» (1830) путников, застрявших на зимней дороге, уговаривают «выворотить шубы вверх шерстью», чтобы обмануть нечистую силу;
• Нагольная шуба (полушубок). Тоже, что дубленка, то есть одежда мехом внутрь, не покрытая тканью;
• Романовская шуба. Мужская нагольная шуба из шкуры овцы романовской породы (выведенной в Романово-Борисоглебском уезде Ярославской губернии, ныне Тутаевский район). Отличалась черным цветом и тисненым узором по борту и краям карманов. В повести Антона Чехова «Убийство» (1895) один герой носит «черный романовский полушубок».