Почему «Господа Головлевы» Салтыкова-Щедрина страшнее любого хоррора
Раз в неделю по пятницам литературный критик Кирилл Ямщиков выбирает одно великое произведение и объясняет, почему его обязательно стоит прочитать (или перечитать). В этот раз — «Господа Головлёвы» Михаила Салтыкова-Щедрина, главный русский готический роман.
Из всех семейных хроник, написанных по-русски и для русского читателя, «Господа Головлёвы» (1875-1880) выделяются каким-то запретным, постыдным неуютом. История одного имения, в отличие от истории одного города, тяжела в чувствах. Хорошо в ней смеётся только наследник — деревни, хвори, греха, капитала, да и то недолго, ведь сосны уже рубят на гробики. Этот страшный роман был закончен Михаилом Салтыковым-Щедриным за год до убийства императора Александра II и за тридцать семь лет до ночного залпа «Авроры», возвестившего — не только смерть усадебного дубравного прошлого, но и рождение чего-то совершенно иного.
Арина Петровна Головлёва, шестидесятилетняя скупердяйка, единолично заправляет обширным фамильным имением, не особо считаясь с сопутствующим ущербом. Последним оказывается семья — разиня-муж, сочиняющий домашнюю эротику à la Барков, непутёвое дитя Степан, пропивающее всё, к чему прикоснётся, непутёвое дитя Анна, гусарская беженка, родившая двух бедных девочек и тотчас умершая, а также сыновья Порфирий и Павел, худо-бедно к норме приближенные. Младший апатичен, на чувства скуп. Другое дело Порфирий, или, как его называют в семье, Иудушка: любезен до безобразия.
«С тех пор, сказавши себе раз навсегда, что муж ей не товарищ, она всё внимание своё устремила исключительно на один предмет: на округление головлевского имения, и действительно, в течение сорокалетней супружеской жизни, успела удесятерить свое состояние. С изумительным терпением и зоркостью подкарауливала она дальние и ближние деревни, разузнавала по секрету об отношениях их владельцев к опекунскому совету и всегда, как снег на голову, являлась на аукционах».
Без Головлёвой династии каюк. Железная Леди N-ского уезда зарабатывает и не тратит, урезает, довольствуясь лишь самым необходимым. Детей воспитывает аналогично: краюха хлеба, капля молока, да это небо, да эти облака. Зачем роскошествовать с теми, кто всё равно под монастырь подведёт? Вот Степан, дурень, и подводит. Арина Петровна ему купила дом в Москве — с глаз долой, из сердца вон, — а этот малахольный умудрился за пару лет всё спустить-растерять. Теперь, чучело сорокалетнее, вынужден покаяться. Головлёва в ярости собирает семейный суд.
«Он припоминает свою старую головлёвскую жизнь, и ему кажется, что перед ним растворяются двери сырого подвала, что, как только он перешагнёт за порог этих дверей, так они сейчас захлопнутся, — и тогда всё кончено». Дом встречает Степана погостом и прозрением: а что, если я и правда жизнь свою растерял? Неужто я и есть клоп малый да вонючий? Самое утро. Рассвет. Худой пустомеля испуган ясностью мысли. Мать ждёт его с решением наготове. Порфирий и Павел не рекомендуют отдавать старшему брату очередную деревеньку — тщетно! — и советуют оставить его на месте.
Пусть, дескать, киснет безвредно.
Роман о Головлёвых неприкрыто готичен. Родовое имение предстаёт в нём логовищем всего нехорошего — в противовес аксаковским рощицам и «жизненным началам». Мизантроп, циник, убеждённый пессимист, Салтыков-Щедрин перестаёт отделываться шуточками и с размаху пишет трагедию дурных нравов, водевиль с просевшими лёгкими и кровохарканьем. «В комнатах пахнет ладаном, по дому раздаётся протяжное пение», смерть тут обыденна и грязна, рядом «много всякого гною», и «куда ни пойдёшь, в какую сторону ни повернёшься, везде шевелятся серые призраки». Писатель обходится без чудес. Материал обычной головлёвской жизни — вот то, что холодит кровь без всяких там spooky scary skeletons.
«Было что-то страшное в этом прошлом, а что именно — в массе невозможно припомнить. Но и позабыть нельзя. Что-то громадное, которое до сих пор неподвижно стояло, прикрытое непроницаемою завесою, и только теперь двинулось навстречу, каждоминутно угрожая раздавить». Сначала веришь, что роман Салтыкова-Щедрина — пародия и злая шутка, социальный диагноз, который усвоят только щелчком по лбу, но через пару глав осознаёшь: вся эта крепкая мизантропия не поучает, а стенографирует.
«Бывают семьи, над которыми тяготеет как бы обязательное предопределение. Особливо это замечается в среде той мелкой дворянской сошки, которая, без дела, без связи с общей жизнью и без правящего значения, сначала ютилась под защитой крепостного права, рассеянная по лицу земли русской, а ныне уже без всякой защиты доживает свой век в разрушающихся усадьбах. В жизни этих жалких семей и удача, и неудача — всё как-то слепо, не гадано, не думано».
Каталог бед и горестей в семье Головлёвых начинается со Степана. Запертый в своём нетопленом чистилище, дурачок заболевает, теряет рассудок и улетает к праотцам, так до конца никем не принятый и не изгнанный. Братья реагируют — ровным счётом никак: Павел, апатичный, слабый, нелюдимый, только сильнее отдаляется от семьи, а Иудушка пользуется моментом и реализует извращённую, на свой личный манер понятую волю к власти. Завладевает, короче, имением. И роли смещаются: теперь Арина Петровна напоминает мужа, безвольно поглядывая по сторонам (да и возраст солидный всё ближе), а реальными делами повелевает несносный Иудушка.
«Он любил мысленно вымучить, разорить, обездолить, пососать кровь». Что мы вообще способны подумать о Порфирии Головлёве? Если это и злодей, то злодей совершенно нетипичный (учтив, покладист, лебезит и остерегается всяческого риска). Если и жертва обстоятельств, материнского воспитания, то жертва, опять-таки, грандиозная, невнятная в мотивировках (его-то как раз Арина Петровна более-менее терпит). Салтыков-Щедрин очень любит пускать в отношении Иудушки эпитет «паскудный»: то две слезинки таковых уронит, то погрязнет в «тину мелочей» подобного же самосохранения. Иудушка живёт вопреки установленным правилам и уминает реальность путём аккуратных, выверенных покусываний.
«Не надо думать, что Иудушка был лицемер в смысле, например, Тартюфа или любого современного французского буржуа, соловьём рассыпающегося по части общественных основ. Нет, ежели он и был лицемер, то лицемер чисто русского пошиба, то есть просто человек, лишённый всякого нравственного мерила и не знающий иной истины, кроме той, которая значится в азбучных прописях. Он был невежествен без границ, сутяга, лгун, пустослов и, в довершение всего, боялся черта. Всё это такие отрицательные качества, которые отнюдь не могут дать прочного материала для действительного лицемерия».
Объяснение писателя наваристо и всё-таки не убеждает. Сложно увидеть в герое, подобном Иудушке, политическую, социальную или ещё какую-нибудь карикатуру. Даже вымещенную на родственников злость увидеть непросто. Перед нами, пожалуй, тот конкретный случай, когда художественный образ, высвеченный пером, оказывается в тысячу раз прихотливей своих же предпосылок. Иудушка пугает. Обращаясь к фрагментам его детства, можно увидеть, что это не совсем «откровенный мальчик», заискивающий с каждым и каждой. Это дитятко с пустым взглядом и голодным сердцем, Дэмиен, Люциус, Антихрист, Дементор, бледная выхолощенная тупость. То, что мы презираем в Человеке — и то, что боимся увидеть в себе.
«И сама понять не могу, что у него за глаза такие, — рассуждала она иногда сама с собою, — взглянет — ну, словно вот петлю закидывает. Так вот и поливает ядом, так и подманивает!» Сюжет коварен. Вплоть до последних страниц нам кажется, что Иудушка кукловод, пупенмайстер и кардинал тонкой психологической игры, но вдруг и он заражается сумраком, ветшает, скучнеет, бежит из реальности в крошечный флигель, именуемый психозом. Эскапизм самого, безусловно, сложносочинённого из Головлёвых демонстративно жесток. Если Павел, младший брат, при жизни хоть сколько-то оглядывался на других, плетя кружева фантазий, то Иудушка не плетёт и не оглядывается: он живёт в кабинете, дышит чёрной молитвой и никак понять не может, отчего-то это жизнь взяла и не удалась.
«Головлёво — это сама смерть, злобная, пустоутробная; это смерть, вечно подстерегающая новую жертву. Двое дядей тут умерли; двое двоюродных братьев здесь получили “особенно тяжкие” раны, последствием которых была смерть; наконец, и Любинька... Хоть и кажется, что она умерла где-то в Кречетове “по своим делам”, но начало “особенно тяжких” ран несомненно положено здесь, в Головлёве. Все смерти, все отравы, все язвы — всё идет отсюда».
Салтыков-Щедрин постоянно отвлекается, чтобы объяснить читателю сцену, припудрить моралью разложившийся трупик дворянства. Порой эти возгласы мешают, сбивают дыхание, раздражают, и спиралью вьющийся ужас рассеивается в мгновение ока. Гениальны — или близки к гениальности — те сцены книги, где автор прячется за ширмой, дожидаясь антракта. Ненависть между родными людьми, одичание близости, выморочное, хладное одиночество, которое настигает всех: и Арину Петровну, и её «словно маслом подёрнутое, всё проникнутое каким-то плотоядным внутренним сиянием» потомство; всё это сделано круто, поскольку не играет в подлянки.
«Господа Головлёвы», вне сомнений, первое из явлений русского psycho, о котором любил поразмышлять Эдуард Лимонов. Готический роман смешков и кривляний, обходящийся без скелетов в шкафу и, однако, убивающий — сурово, без дрожи, — всех своих людишек; сатира на общество, от которой тошно и страшно; поучительная басня, обязательно приводящая к разочарованию. Салтыков-Щедрин, умевший быть сказочником, памфлетистом, чиновником и журналюгой, прыгает выше головы и буквально вырывает из себя ноктюрн, скопивший так много дурного, противоестественного, отравляющего воздух, что любой другой давно бы свалился замертво. Переиначенные комплексы, старые обиды, ревность и зависть, — вот что такое «Головлёвы» в сухом остатке.
Мелкое гадство порождает зло, которое не исчислить пропорциями. Иудушка Головлёв выбирает жизнь без конкретики, жизнь без принципов, и тем самым, конечно, обращается в жертву; его тупоголовые братья сгинули намного раньше, да только много ли разницы, если результат человечьего кошмара всё равно одинаков? Арина Петровна стягивала в кулаке нервы многотысячного крестьянства и, однако, не смогла рассчитать, что её слезоточивый карамельный сыночка вырастет в бездушный алгоритм. Дом-то, самое забавное, всех их, Головлёвых, переживёт; последние строки вполне прозрачны. На любую чёрную душонку найдётся душа вдвое черней.
«На сцену выступил насущный день, с его цинической наготою, и выступил так назойливо и нагло, что всецело заполонил все помыслы, всё существо». Бежать некуда. Карающий рок над Головлёвыми безучастен, потому что не знает гуманности и просто делает свою работу. Итог Порфирия-Иудушки мучителен. Это действительно сгущённые, ваксой измазанные строчки, и другой концовки в безумном усадебном сумраке не сыскать. Салтыков-Щедрин пишет готический роман той предельной злобы, где, в противовес традиции английской или американской, даже юркого просвета не обрести. Всё заволокут тучи. Ночь родства повторится, пускай и с другими героями.
Иной раз «Господа Головлёвы» кажутся головным, схематичным триллером о том, как не надо жить и размножаться, да и насупленные брови Салтыкова-Щедрина раз за разом портят веселье, но если смириться с их присутствием и неотрывно прочесть все эти сценки, несущиеся из десятилетия в десятилетие, все эти судьбы, хромающие на левую ногу и не умеющие излечиться, — тогда станет ясно, что романа беспощадней, злее и нахрапистей в русской литературе ещё стоит поискать, а всякая благородная злость, оформленная под огнём молота, есть большая удача, разве что выводы в ней неочевидные: а был ли мальчик Порфирий — и кто придёт вслед за Иудушкой?