Феликс Умаров: «Я пришел на могилу Пушкина и спросил: «Можно ли снять эту картину?..»
Главным игровым кинооткрытием года стал Феликс Умаров — самый юный, 31-летний дебютант в лиге успешных тяжеловесов, «поднимающих» сложнопостановочные блокбастеры. Музыкальный байопик «Пророк. История Александра Пушкина» окупился в прокате, собрав более полутора миллиардов рублей, а ныне стал лидером по числу номинаций Национальной кинопремии. «Пророк» претендует на 14 «Золотых орлов». В том числе за лучший фильм, режиссуру и сценарий.
— Вы начали работу над сценарием с режиссерской экспликации картины, и это довольно необычно...
— Я старался изложить свое видение будущей ленты — сколько в ней будет самого поэта, как он будет выглядеть, на каком языке и каким слогом общаться, насколько велико будет значение мистики, а после утверждения моей концепции стал перерабатывать предложенный сценарий другого автора.
— Какие книги стали вашим главным подспорьем и какие коллизии послужили основой для разработки?
— Главным образом, книга Галины Седовой «Ему было за что умирать на Черной речке» и вересаевская биография поэта, с которой началось мое первое знакомство с темой. Затем я перечел «Евгения Онегина»: пытался нащупать сквозную линию — как пишется роман, как меняется его герой и автор. Эта тема стала сквозной линией нашей картины — этапы жизни Александра Сергеевича сопоставлялись с Онегиным... Биография Пушкина обладает огромным объемом, можно подчеркивать разные моменты его судьбы, но «Евгений Онегин» представляет квинтэссенцию его творчества, и сейчас читается очень современно.
— Пророк поражает постановочной сложностью вокально-танцевальных дивертисментов, а какая сцена далась сложнее всего?
— Глава «Поэт и царь», где Пушкин играет в теннис с государем. Изначально задача этого номера была очень сложной — нужно было засинхронизировать движения актеров с их речитативом, подчиненным музыке. Каждый отбитый мяч как бы создавал свой уникальный бит... У нас не было однозначного ответа: сначала должна писаться музыка, а потом придумываться пластика, или наоборот? Эту сцену мы репетировали на протяжении двух месяцев — каждую неделю возвращались к ней, проходили всю пластику, оттачивали движения Николая I и Пушкина, а затем были два дня съемок, и каким-то чудом мы закрыли этот сложнейший номер. Группа очень устала, было ощущение, что все против нас, но мы испытали огромную эмоциональную разрядку.
— Какие мюзиклы вас вдохновляли?
— Я люблю Боба Фосса, начиная с «Кабаре», «Чикаго» Роба Маршалла, но самый главный мюзикл для меня — «Стиляги» Петра Тодоровского. Они влюбили в жанр, открыли искренний отечественный кинематограф новой России... Пересматривая «Стиляг», я часто думал, что тоже хочу снять музыкальную ленту.
— Задним числом кажется, что Юра Борисов — абсолютно очевидный выбор на роль поэта. Так было изначально?
— У меня не было ощущения, что Юра — это однозначно Пушкин, я не находил в нем портретного сходства. Но у него есть харизма, энергия, органика, позволяющая мгновенно меняться — от человека, глубоко погруженного в свою философию, до распахнутого миру заводилы. Этот контраст меня убедил... Наверное, можно было бы подобрать актера больше похожего на Пушкина, но найти кого-то, способного выдать такую энергию, просто невозможно! Я очень благодарен Юре за путь, который мы прошли вместе, и силы, которые он вложил в нашу ленту.
— Какой зрительский отзыв вам особенно дорог?
— Тот, что прозвучал на следующий день после премьеры. Некто написал на почту: «Верните мне шесть тысяч рублей! Я пошел с девушкой в кинотеатр и фильм мне очень не понравился, это было просто ужасно!» Когда вкладываешься, думаешь, что кино обязательно должно понравиться всем. Но негативное мнение заставляет опуститься на землю, открывать новые горизонты и работать дальше. Это полезная встряска!
— Вы таки вернули деньги?
— Нет, я придумал остроумный ответ, но слишком откровенный, чтобы его цитировать. Однако посоветовался с продюсерами и они попросили меня воздержаться.
— Во время съемок не ощущали влияния потусторонних сил?
— Было ощущение поддержки. Когда мы искали объекты для съемок, одним из важнейших пунктов было Михайловское. Я пришел на могилу Пушкина и спросил: «Можно ли снять эту картину?» Не знаю, что он ответил, но во время съемок я чувствовал попутный ветер. Это была сложная картина с большим количеством задач, но каким-то образом у нас все складывалось. В день премьеры мы снова пришли в дом на Мойке. В последнем зале — кабинете Пушкина, где он скончался, возникло ощущение, что время остановилось. Это был сакральный момент и для меня, и для Юры.
— Предположим, нашим школам рекомендуют оценить сотню лучших российских картин, в том числе «Пророка», и вам предложат предварить показ спичем для детей. Как вы напутствуете маленьких зрителей, чтобы они посмотрели ваш фильм?
— Учась в школе, я не мог себе представить, кем является Пушкин. Его дух, его слово существовали словно в отрыве от человека — в какой-то момент поэт просто превратился в образ из энциклопедии. Моя лента, безусловно, не претендует на стопроцентную документальность, но позволяет прикоснуться к личности Александра Сергеевича, дает возможность сопоставить его жизненные мотивы с произведениями, которые он писал.
— Вы так же довольно рано познакомились с вдохновением и решили заниматься кино в девять лет?
— Наверное, даже раньше. Папа очень любил снимать меня и сестру на видеокамеру и постоянно смотрел кино. Мы брали видеокассеты напрокат, пересматривали понравившиеся фильмы. А когда мне было девять, ехали из кинотеатра, где смотрели «Гарри Поттер и узник Азкабана» Альфонсо Куарона, и я подумал: «В каком же замечательном мире я только что оказался!» Мне очень хотелось, чтобы этот мир продолжал существовать, развиваться и я смог прожить в нем чуточку дольше. Но кто же из людей может жить в таком мире дольше, чем зритель? Наверное, тот, кто создает этот фильм... Только сняв большую картину, я понял, что это была фатальная ошибка! На самом деле, каждый постановщик разрушает и препарирует этот мир, и ты уже никогда не сможешь смотреть кино как прежде. Магия заканчивается. Конечно, на хороших картинах забываешь, как она создается, но как режиссер ты никогда уже не сможешь пожить в этом мире.
— Зато для тебя открывается другой мир...
— И, возможно, даже лучший. Со съемочной группы, с актерами, словно в дружном пионерлагере для взрослых, где вы создаете что-то вместе... Но это не тот мир, который оживает на экране.
— Вы поступили во ВГИК после школы, со второго раза, на операторский факультет. Не рискнули пойти на режиссерский?
— Тут есть небольшая предыстория. В пятнадцать лет я пришел на собеседование подготовительных курсов по режиссуре, и мне сказали: «Молодой человек, вы так юны, ну зачем вам режиссура, вы же ничего не знаете, у вас нет жизненного опыта!» Я ужасно расстроился — мои планы пошли под откос! Куда двигаться дальше, что делать? К счастью, я много фотографировал. Поговорил с родителями, и они посоветовали пойти на операторский факультет. Понять, как работает индустрия с другой стороны и потом, если получится, стать режиссером. Так я и поступил.
— После института стали много снимать и постигать режиссуру на практике?
— Не совсем. Я учился у Юрия Невского в операторской мастерской, а на режиссерском факультете преподавал Джаник Файзиев. Он приглашал всех желающих посещать его занятия, и я воспользовался этой возможностью на правах вольнослушателя. Недавно он позвонил, сказал, что «Пророк» — классное кино, и я поблагодарил его за уроки мастерства.
— Какую литературу посоветуете коллегам, замыслившим перейти в режиссуру?
— Прежде всего, для первого знакомства — «Memo: Секреты создания структуры и персонажей в сценарии» Кристофера Воглера и Дэвида Маккенны. Это простая и понятная выжимка из «Тысячеликого героя» Джозефа Кэмпбелла и работ Владимира Проппа, которые также стоят у меня на полке, но к ним стоит подбираться постепенно. А «Режиссер и актеры» Джудит Уэстон научит правильно ставить задачу исполнителям и вместе искать нужный путь.
— Сложнопостановочный «Пророк» вас много чему научил, что стало главным?
— Когда я снимал сериал «Дикое поле», стремился ежесекундно контролировать все — каждое действие актеров, реплики, движения камеры. «Пророк» позволил посмотреть на кино как на поток. Я понял, что режиссер не может слепить скульптуру из реки — вода, то есть жизнь, которую ты пытаешься запечатлеть на экране, будет просто утекать из рук. Но ты можешь чувствовать, куда и как она льется, и направлять, выставляя те или иные барьеры, чтобы поток набирал большую силу.
— Над чем работаете?
— Экранизирую «Щелкунчика» по бесконечно трогательной музыке Чайковского, вдохновляющей меня сильнее, чем сказка Гофмана и переложение Дюма. Это не мюзикл, но там будет хореография, балет, музыка Петра Ильича в сочетании с мотивами первоисточника, хотя я бы не назвал своего «Щелкунчика» сказкой.
— Увидим в 2028-м! А какие российские фильмы последних лет пленяли ваше воображение?
— 28 ноября, в канун своего дня рождения, я ехал в Москву из Питера и по дороге на одном дыхании посмотрел «Лермонтова» Бакура Бакурадзе. Был под огромным впечатлением, это безусловная поэзия. Тем более, в этой ленте снимались мои друзья, и я знаю, в каком ощущении свободы она рождалась.
— Появление в один год двух таких разных и неожиданных премьер, как «Пророк» и «Лермонтов», — добрый знак для индустрии, переживающей самые печальные времена.
— Не согласен, я ощущаю вдохновляющий подъем. Может быть, потому что я оптимист, или потому что живу в одну эпоху с выдающимися художниками и меня не покидает ощущение, что в ближайшие годы замечательных фильмов будет все больше.
Фото: Максим Блинов/РИА Новости