Крым и Севастополь в антикоррупционном зеркале: средние баллы, неоднозначные выводы
Антикоррупционный рейтинг регионов, составленный Центром политической информации, устроен как экзамен, где отличники и двоечники видны сразу, а вот судьба «крепких троечников» требует отдельного рассмотрения.
Крым в этой системе координат как раз и оказывается таким «середняком»: 53 балла из 100 возможных и 41‑е место из 89 субъектов. Севастополь выглядит немного лучше — 55 баллов и разделённое 35–37‑е место. Это не триумф и не провал. Это сигнал о том, что система борьбы с коррупцией работает, но работает не на пределе своих возможностей и, возможно, не всегда там, где ждут её граждане.
Важно понимать, что рейтинг оценивает не абстрактную «коррумпированность сознания», а вполне конкретные показатели.
Аналитики Центра выбрали четыре параметра: число коррупционных преступлений в пересчёте на 10 тысяч человек, количество уволенных по утрате доверия чиновников, активность силовых структур в публичной повестке (новости о коррупции) и прозрачность госзакупок.
Иными словами, оценивается скорее не сама тень, а то, насколько ярко на неё светят прожектора правоохранительных органов и контрольных структур. Не случайно в пояснениях авторы рейтинга подчёркивают: высокий уровень выявляемости преступлений говорит не о масштабах коррупции, а об эффективности работы правоохранительной системы. Это ключевая оговорка, без которой цифры легко перепутать с прямой оценкой «кто коррумпирован больше».
Структура рейтинга подтверждает эту логику. В лидерах оказываются регионы, где правоохранительные органы и контролёры работают особенно активно: Воронежская и Челябинская области, Алтайский и Краснодарский края набрали более 80 баллов из 100. Это территории, где по статистике фиксируется много дел, много увольнений и много публичных сообщений о коррупции. Здесь борьба с коррупцией — не фон, а заметный элемент региональной политики. Внизу рейтинга — субъекты, где либо мало регистрируется преступлений, либо почти не увольняют чиновников по утрате доверия, либо скупятся на публичность.
Крым на этом фоне выглядит умеренно активным игроком. Показатель коррупционных преступлений — 1,36 на 10 тысяч жителей при 0,94 в Севастополе.
Для сравнения, в Бурятии, которую рейтинг относит к лидерам по выявленности, этот показатель достигает 8,26, а в Чечне — всего 0,17. Если воспринимать цифры буквально, то можно было бы заключить, что в Бурятии коррупция в восемь раз страшнее, чем в Крыму, а в Чечне её почти нет. Однако сама методика подсказывает иной вывод: там, где дела есть и их много, правоохранители копают глубже и шире, тогда как «идеальная статистическая тишина» скорее говорит о слабой диагностике, а не о здоровом организме.
На этом фоне крымские 1,36 и севастопольские 0,94 выглядят как средний уровень видимости проблемы: её видят, фиксируют, но не выносят на тот масштаб, который вывел бы регион в лидеры по выявляемости.
Не менее показателен блок с увольнениями «по утрате доверия». Эта формулировка за последние годы стала важной институциональной инновацией: чиновник не просто уходит по собственному желанию, а теряет должность именно из‑за нарушений антикоррупционного законодательства. Лидерами здесь являются Москва (86 уволенных), Дагестан (69) и Краснодарский край (62) с 2022 года.
В Крыму за этот период лишились должностей 33 чиновника, в Севастополе — 16. Для относительно небольших по численности регионов это немало.
С одной стороны, цифры демонстрируют готовность руководства применять жёсткий механизм «утраты доверия», не прикрывая проблемных управленцев. С другой — они поднимают вопрос: где проходит нижняя граница кадровой терпимости и сколько эпизодов коррупционных или конфликтных ситуаций так и остаются в серой зоне, не доходя до статуса формального увольнения по этой статье.
Третий показатель — публичная активность силовых структур. Максимальное число новостей о коррупции зафиксировано в Воронежской и Самарской областях, а также в Алтайском крае. Крым имеет 42 таких сообщения, Севастополь — 68.
Эта разница косвенно говорит о более высокой активности или, по крайней мере, большей коммуникационной открытости силовых ведомств в городе федерального значения. Для граждан это важная деталь: там, где силовые структуры не только ведут дела, но и говорят о них, создаётся ощущение присутствия государства в борьбе с коррупцией.
Там, где информационный фон тише, борьба может быть ничуть не слабее — но население видит лишь тишину.
Если собрать эти параметры вместе, получится довольно цельный портрет. Крым — регион, где коррупция не игнорируется, но и не становится приоритетной темой, способной вывести его в верхние строчки антикоррупционных рейтингов. 53 балла из 100 — это оценка системы, которая работает, но скорее реактивно, чем проактивно. Севастополь с 55 баллами и более активной публичной повесткой выглядит немного лучше, но тоже остаётся в зоне «крепких середняков». Регионы‑лидеры вроде Краснодарского края, который одновременно показывает и высокое число выявленных преступлений, и большое количество уволенных чиновников, и интенсивный информационный поток, задают более высокий стандарт антикоррупционной мобилизации.
В этой конструкции важно удержать правильную оптику. Середина рейтинга — не приговор и не индульгенция. Это состояние, в котором коррупция не парализует систему, но остаётся встроенной в её повседневность. Наличие десятков дел, увольнений и новостей говорит о том, что проблема признаётся и с ней работают. Но именно в сегменте «середняков» чаще всего возникает риск самоуспокоения: формальные показатели есть, федеральным требованиям соответствуем, громких скандалов немного — значит, всё в порядке.
Для Крыма и Севастополя такой подход был бы ошибочным. Регион переживает одновременно строительный бум, крупные инфраструктурные проекты, перераспределение земель и имущества, рост бюджетных вложений.
Это среда, в которой соблазн коррупции объективно выше, чем в спокойных депрессивных субъектах. В таких условиях «средний» уровень выявляемости может означать не комфортный баланс, а отставание от реального масштаба проблемы.
Интуитивно многие жители полуострова воспринимают коррупцию не через язык статистики, а через бытовые маркёры: странные стройки, затянувшиеся ремонты, постоянные скандалы вокруг земель, истории о «решениях вопросов» за наличные. Антикоррупционный рейтинг в этом смысле похож на кардиограмму: он фиксирует работу системы, но не всегда объясняет, почему пациент чувствует себя хуже, чем показывает график.
Из этого вытекает несколько ключевых выводов.
Во‑первых, Крым и Севастополь уже вышли из зоны статистической тишины: есть преступления, есть увольнения, есть публичная отчётность силовых структур, и это лучше, чем «идеальная картинка» без дел и нарушителей.
Во‑вторых, средний балл в рейтинге скорее говорит о незавершённости антикоррупционного разворота, чем о благополучии: в регионах с сопоставимыми масштабами задач и рисков правоохранительные органы работают заметно жёстче и открытее.
В‑третьих, для того чтобы изменить не только цифры, но и общественное восприятие, Крыму и Севастополю придётся смещать акцент с ситуативного реагирования на системную профилактику: прозрачные правила землепользования и застройки, открытые конкурсы, публичную отчётность по крупным проектам и понятные механизмы гражданского контроля.
Антикоррупционный рейтинг, каким бы несовершенным он ни был, выполняет важную функцию: он показывает регионам их место не в абстрактной «борьбе с пороками», а в очень конкретной системе координат.
Крым сегодня — это регион, который уже вышел из тени, но ещё не научился управлять собственным светом. Вопрос в том, останется ли он в комфортной зоне середины или попробует играть по правилам тех, кто не боится смотреть на свою коррупцию под более ярким прожектором.
Материалы по теме: