Лина Краснянская — о первой Биеннале частных коллекций и новой роли коллекционера
Почему частные коллекции выходят в публичное пространство, чем новый коллекционер отличается от героев «тучных нулевых» и как Биеннале частных коллекций меняет культурный ландшафт — разговор с программным директором проекта Линой Краснянской.
Про «русский код» коллекционера. Если попытаться составить коллективный портрет участника первой Биеннале, кто этот человек? Сильно ли российский коллекционер образца 2025 года отличается от собирателей «тучных нулевых» или меценатов начала XX века, выставку которых вы показывали в KGallery?
В большинстве случаев коллекционер, участвовавший в Биеннале частных коллекций, — это молодой современный человек, занимающийся самыми разными видами бизнеса — технологическим, финансовым, инвестиционным, предпринимательством в сфере дизайна, образования, архитектуры. Портрет коллекционера с годами значительно поменялся, так как динамика поля искусства изменилась.
Сегодня искусство открыто, арт-рынок стал более прозрачным, и коллекционирование в целом становится привычной частью жизни для широкого круга людей. Возраст входа в него неизменно снижается. В 2000-е годы коллекционированием искусства занимались очень немногие. Тогда это были люди, готовые к эксперименту, которые покупали неизвестных художников, собирали без определённой стратегии, доверяя собственному вкусу, погружённые в энтузиазм художественной среды, открытые новому искусству. В итоге в их коллекциях оказались определяющие работы авторов, которые сегодня уже стали классиками современного искусства и представляют значимый срез культуры того времени. Сегодня многие коллекционеры собирают системно, они более осторожны, создают коллекции более цельные и продуманные. Собирают, опираясь не только на собственный вкус, но и на мнение «проводников» — галеристов, кураторов, дилеров.
Но и среди молодых коллекционеров, и среди коллекционеров, начавших собирать искусство в 1990-е и в 2000-е, есть те, кто понимают связь между коллекционированием и меценатством — практически так же, как это понимали в начале XX века. Кто-то является патроном того или иного музея, кто-то основал музей или фонд, занимающийся развитием и поддержкой искусства, издательскими и просветительскими программами. Кто-то, как, например, Дмитрий Разумов, создаёт новый культурный ландшафт в отдельно взятом городе — в Суздале. Благодаря поддержке Натальи и Рустама Коренченко в Нижнем Новгороде существует студия «Тихая» — одна из важнейших культурных институций в России. Екатеринбургский фонд «Синара», основанный семьёй Пумпянских, поддерживает художников в формате резиденции, занимается просветительской деятельностью через проект «Школа кураторов». И это только несколько примеров.
Про географию вкуса. Биеннале охватила 7 городов: от Суздаля до Владивостока. Есть ли провинциальная специфика в коллекционировании? Грубо говоря, отличается ли то, что покупают во Владивостоке или Казани, от того, что висит в гостиных на Остоженке или Патриарших?
Конечно, да. И в Казани, и во Владивостоке, и в Уфе, и в Екатеринбурге коллекционеры, участвовавшие в Биеннале, выделяют в своих собраниях именно произведения местных художников. Они стремятся интегрировать их в общероссийский контекст — как внутри собственного собрания, так и в тех проектах, которыми они представляют свои коллекции на различных российских выставочных площадках.
Про выход из тени. Частные коллекции в России — сфера традиционно закрытая, работающая по принципу money likes silence. Как вам удалось убедить более 100 коллекционеров (включая тех, кто выставился впервые, например, Зою Галееву или Марию Фильштинскую) показать свои собрания публике? Какой аргумент становится решающим для людей такого уровня закрытости?
Это случилось благодаря совокупности причин. Во-первых, многие сегодняшние коллекционеры — люди новой формации, современные, диджитальные, приобретающие искусство и часто рассказывающие в медиаполе о своих приобретениях. Благодаря им даже «закрытые» коллекционеры начинают по-другому воспринимать публичность. Во-вторых, важно не забывать, что в большинстве случаев выставки представляли галереи и институции — показывая собрания своего коллекционера, того человека, с которым их связывает особый тип отношений, в котором главную роль играет взаимное доверие. Конечно, помогла и репутация нашего фонда, его команды. Почти все, к кому мы обращались — и коллекционеры, и галеристы, основатели фондов и частных музеев, — отозвались и поддержали нас. Без этого взаимного доверия и уважения Биеннале была бы абсолютно невозможна.
Про главные открытия. В вашем предложении заявлена тема «открытий Биеннале». О каких именно именах или тенденциях идёт речь? Случилось ли так, что в чьём-то частном собрании вы нашли шедевры, о которых музейное сообщество даже не подозревало, или открыли совершенно новую стратегию собирательства?
Одной из целей Биеннале было продемонстрировать широту коллекционерских интересов, и для нас самих некоторые собрания стали открытием — как, например, Музей фортепианной культуры, основанный на частной коллекции Алексея Ставицкого и Петра Айду. Ещё одной задачей было открытие широкому зрителю новых коллекционерских имён — так, например, впервые свои собрания показали Зоя Галеева, Мария Фильштинская, Полина Бондарева, Сергей Лозицкий (собирающий преимущественно работы только одного автора — Евгения Голубцова, одного из самых значимых татарских художников). В принципе, открытием стала готовность коллекционеров к экспериментам — кто-то менялся на время работами из своей коллекции друг с другом, кто-то открылся как коллекционер сложных форматов.
Про «институциализацию» частников. Мы видим тренд, когда частные коллекционеры становятся едва ли не активнее государственных институций — вы привлекали Фонд Ruarts, In artibus, Stella Art Foundation и других. Можно ли сказать, что частный капитал сейчас перехватывает у государства инициативу в формировании актуальной повестки современного искусства?
Частный капитал почти всегда играл ключевую роль в формировании культурной повестки — и Щукин, и Морозов, и Третьяков тоже приобретали современное им искусство, предвосхищая будущее. И тогда, и сегодня частная инициатива и государственная существовали в разном ритме. Государственные институции — наверное, везде — медленнее, неповоротливее, менее свободны финансово, и от этого зачастую проигрывают частным пространствам. То, что могут себе позволить Фонд Пино и Фонд Луи Виттон, вряд ли могут Орсэ и Лувр. И в России фонды и музеи, основанные на частных коллекциях, не только сохраняют искусство, но и дают мощный толчок развитию культурного контекста и среды в целом.
Про смену поколений. В программе была молодёжная конференция «Кто что собирает». Действительно ли у нас появилось поколение молодых коллекционеров (25–35 лет), или коллекционирование в России — это по-прежнему спорт для людей с «длинными» деньгами и сединой? Если молодёжь есть, то что они покупают: digital art, тиражную графику или классику?
Современные коллекционеры тоже разные. Действительно, сейчас формируется поколение молодых коллекционеров. Но те, которые только начинают собирать, — конечно, больше доверяют традиционным техникам и материалам: тиражной графике и живописи, зачастую не обладая достаточными знаниями и не чувствуя себя свободными в контексте искусства. Те же, кто прошёл некоторый коллекционерский путь, уже открыты к различным форматам, приобретая и инсталляции, и видеоарт.
Про неудобное искусство. Вы делали отдельные уикенды видеоарта. Это, пожалуй, самый сложный медиум для частного владения — его не повесишь над камином. Зачем коллекционеры покупают видеоарт сегодня? Это искренняя любовь к сложному или инвестиция в «голубые фишки» будущего?
И видеоарт, и инсталляции, и science-art — всё это не самое простое с точки зрения экспонирования в домашних условиях искусство. Но опытные коллекционеры приобретают такие работы, осознавая, что смогут увидеть их только на выставке, где есть возможности и для экспонирования, и для соблюдения всех технических требований художника. Коллекционирование такого искусства — не столько про любовь к сложному, и не столько инвестиция. Это — про понимание, а ещё про некоторые амбиции, на мой взгляд. Приобретая видеоработу, например, известного художника, уже вписанного в историю искусства, коллекционер и себя вписывает в неё. Он тем самым становится частью немногочисленного круга людей, собирающих и такой сложный формат, и этого автора, что, конечно, создаёт ему определённую репутацию.
Про критерии отбора. Как программный директор, по каким критериям вы определяли, чью коллекцию брать в программу Биеннале? Где проходит грань между «человеком, у которого много дорогих картин» и «настоящим коллекционером», чьё собрание имеет культурологическую ценность?
Мы в первую очередь выбирали и приглашали участвовать галереи и культурные институции, которые самостоятельно определяли, чьи коллекции они будут показывать. Безусловно, они обсуждали с нами свои идеи, но, приглашая их, мы были уверены в их выборе. Все участники Биеннале частных коллекций — профессионалы, и мы доверяем их пониманию того, что такое хорошая и интересная коллекция. Отдельных коллекционеров мы приглашали сами — например, Дмитрия Коваленко, который представил своё собрание на площадке SISTEMA gallery, или Пьера-Кристиана Броше, который сделал выставку в стенах HSE ART GALLERY на Винзаводе, Андрея Чеглакова, показавшего современное искусство в пространстве собственного фонда. Это те люди и собрания, без которых рассказ о российском частном коллекционировании был бы невозможен. Коллекция, в которой «много дорогих картин», очень часто имеет культурологическую ценность. Здесь, скорее, вопрос критерия — хорошая или плохая коллекция. И что каждый из нас понимает под тем, что такое хорошее искусство, а что — плохое.
Про рынок и амбиции. Участники рынка, например, галереи-партнёры, говорят о «поле битвы личных амбиций». Как Биеннале повлияла на внутренний арт-рынок? Заметили ли вы рост цен на художников, попавших в выставочные проекты, или рост конкуренции между коллекционерами за определённые вещи?
Биеннале не ставила своей целью как-либо влиять на арт-рынок. Наша идея была показать состояние (насколько возможно) поля современного российского коллекционирования, сделать его более видимым, начать разговор на эту тему в принципе. Если говорить про личные коллекционерские амбиции — Биеннале стала для многих коллекционеров возможностью посмотреть на другие собрания и оценить широту коллекционерского поля, понять своё место в нём, посмотреть на своё собрание со стороны и в общем контексте. Кажется важным, что личные амбиции в принципе не помешали коллекционерам принять участие в большом проекте, что они стали частью общего движения, выступая наравне с остальными.
Про работу над ошибками и будущее. Первая Биеннале завершена, следующая будет только в 2027 году. Чего, на ваш взгляд, не хватило первой попытке? И как планируете работать с этим через два года?
Мы получили огромное количество вдохновляющих откликов о первой Биеннале — в том числе, от профессиональной среды. Кажется, что она оказалась очень своевременной и востребованной. Но, конечно, всегда есть к чему стремиться, и в следующей Биеннале нам хотелось бы показать больший спектр коллекционерских интересов — познакомить зрителя и художественное сообщество с нишевыми собраниями, с коллекциями различной направленности (например, моды, архивов, мебели, дизайна) и большего временного разнообразия.
Беседовала Ольга Обыденская