Сестре досталась квартира в Москве, а мне — старая швейная машинка, после которой муж выставил меня за дверь

— Забирай свою рухлядь и проваливай. Я не буду жить с женщиной, которую обделила даже родная тётка.

Олег швырнул мой чемодан в коридор так, что замок открылся от удара при падении. Вещи высыпались на пол. Я стояла и смотрела на свою кофту, которую он вытирал ногами, разворачиваясь к двери.

— Олег, подожди...

— Подождать? Двенадцать лет я жду, Анна. Двенадцать лет думал, что твоя тётка хоть что-то тебе оставит. А она что сделала? Квартиру и деньги — сестре. Тебе — швейную машинку. Ты понимаешь, как это выглядит?

Он говорил тихо. Это было хуже крика.

— Это значит, что ты — никто. Даже для своей семьи. И я не собираюсь дальше тащить на себе такую неудачницу.

Три часа назад мы сидели в душном кабинете нотариуса. Инна — в кресле напротив, я — на жёстком стуле у окна. Олег стоял за моей спиной, и я чувствовала, как он дышит — тяжело, нетерпеливо. Он уже считал деньги. Уже планировал закрыть долги и купить новый джип.

Нотариус зачитывал завещание монотонно, будто диктовал некролог. Квартира в центре Москвы — Инне. Дом за городом — Инне. Счёт в банке — Инне. С каждым словом Олег дышал громче.

А потом прозвучало моё имя.

— Анне Сергеевне Ломакиной завещаются швейная машинка «Зингер» и содержимое письменного стола покойной.

Инна прикрыла рот рукой. Ногти у неё были длинные, накладные, блестели в свете лампы. Она изображала сочувствие, но глаза смеялись. Я видела.

Олег молчал всю дорогу домой. Вёл машину быстро, резко тормозил. Я знала — сейчас сорвётся. Знала и боялась.

Он выставил меня за дверь в половине девятого вечера. Я вышла на лестничную площадку с сумкой в одной руке и швейной машинкой в другой. Тяжёлая, в пыльном футляре, она тянула руку вниз. Я присела на ступеньки и достала телефон. Позвонила Вере.

— Приезжай, — сказала она, даже не спросив, что случилось.

Я сидела у неё на диване и пила воду. Не чай — воду, потому что горло сжалось так, что глотать было больно. Вера молчала. Просто сидела рядом.

— Он даже не спросил, куда я пойду, — я поставила стакан на стол. — Просто выставил. Как мусор.

— Анна, он ублюдок.

— Я двенадцать лет прожила с человеком, который ждал, когда моя тётя умрёт.

Вера взяла меня за руку. Я не плакала. Слёзы закончились ещё в машине по дороге.

Утром я решила продать машинку. Нашла в интернете объявление: «Ремонт и оценка старинных механизмов». Адрес — гараж на окраине. Мастера звали Ефим.

Он оказался сухоньким стариком с рабочими руками. Взял машинку, поставил под яркую лампу, начал тереть корпус тряпкой. Молча. Я стояла у двери и мёрзла — в гараже было холодно.

— Откуда у вас эта вещь? — он обернулся.

— От тёти. По наследству.

Ефим вернулся к машинке, провёл пальцем по металлу.

— Видите царапины? Вот здесь, на боковине?

Я подошла ближе. Царапины были едва заметные, тонкие. Складывались в какой-то узор.

— Это метка, — сказал Ефим. — Так маркировали спецзаказы для богатых купцов. Начало двадцатого века. Такие машинки делали не просто для шитья. В них прятали ценности. Тайники, понимаете? В основании, в станине.

У меня перехватило дыхание.

— Вы серьёзно?

— Вполне. Хотите, вскроем. Но работа ювелирная. Приходите завтра, подготовлю инструмент.

Я вышла из гаража и стояла на улице, не понимая, что делать. Потом вспомнила про содержимое стола. Бумаги, которые мне полагались по завещанию. Инна собиралась выбросить всё через неделю, когда начнёт ремонт.

Я поймала такси и поехала в тётину квартиру.

Инна открыла дверь в домашнем халате. Волосы собраны, маникюр свежий. За её спиной двое рабочих выносили старый шкаф.

— А, это ты, — она даже не поздоровалась. — Коробка вон там, в углу. Забирай быстрее, мы тут заканчиваем.

Я подняла картонную коробку. Тяжёлая, пыльная.

— Инна, там могут быть важные документы...

— Важные? — она усмехнулась. — Аня, там квитанции за газ и старые письма. Я смотрела. Барахло, одним словом. Хотела выбросить, но подумала — вдруг тебе дорого как память.

Она говорила это так, будто делала мне одолжение. Я взяла коробку и вышла, не попрощавшись.

Вечером я сидела на полу у Веры и разбирала бумаги. Квитанции, старые открытки, пожелтевшие фотографии. Лица незнакомых людей. Адреса, которых давно нет. И вдруг — тонкая тетрадь в кожаном переплёте.

Дневник.

Почерк мелкий, старинный, чернила выцветшие. Я начала читать и не могла остановиться.

Моя прабабушка Елизавета была дочерью купца Ломакина. Семья владела домами в нескольких городах, торговала тканями. Когда началась революция, отец велел спрятать самое ценное — золото и документы на собственность. Елизавета выбрала швейную машинку. Рабочую, неприметную. Кто станет забирать старую машинку? Никто.

Последняя запись была короткой: «Спрятала всё в станине. Двадцать три монеты, документы, печати. Пусть найдёт тот, кто будет беречь память».

Руки тряслись, когда я дочитала. Вера смотрела на меня с дивана.

— Что там?

— Там золото, — я подняла на неё глаза. — В машинке. Моя прабабушка спрятала там всё перед революцией.

Вера присвистнула.

На следующее утро я приехала к Ефиму. Он работал три часа. Осторожно, миллиметр за миллиметром снимал слои металла и дерева. Я стояла рядом и боялась дышать.

Когда станина открылась, я увидела промасленную ткань. Ефим развернул её медленно, бережно.

Золотые монеты. Тяжёлые, с царской чеканкой. Двадцать три штуки. Документы в конверте с печатью. Всё сохранилось.

— Господи, — только и смог выдохнуть Ефим.

Я взяла один документ. Читала и не верила. Дом на Тверской. Участок в Нижнем. Ещё что-то в Ростове. Фамилия наша, печати настоящие.

— Вам нужен адвокат, — сказал Ефим. — Срочно. Эти бумаги могут быть действительны. Если докажете родство через архивы.

Я вспомнила коробку. Там были фотографии, письма, доказательства. Всё, что Инна чуть не выбросила как барахло.

Через две недели адвокат сказал мне:

— Вы понимаете, что стоите?

Я молчала.

— Монеты — антиквариат. Каждая тянет на приличную сумму. Документы подтверждены архивами. Дома могут быть возвращены через суд. Компенсации, проценты. Одно это перекрывает квартиру вашей сестры в несколько раз.

Я всё ещё молчала.

— Оформляем иски?

— Да.

Олег узнал через три дня. Приехал к Вере, стоял под окнами, названивал. Я не отвечала. Потом он подловил меня у подъезда.

— Анна, стой. Мне надо поговорить.

Я обернулась. Он выглядел усталым. Небритый, мятая куртка.

— Послушай, я погорячился тогда. Прости. Ты же понимаешь, у меня были долги, стресс. Давай всё вернём. Ты же не будешь из-за одной ссоры рушить двенадцать лет?

Я смотрела на него и пыталась вспомнить — любила ли я его когда-нибудь. Не могла вспомнить.

— Олег, ты выставил меня за дверь. С чемоданом и машинкой. Вечером, в холод. Не спросил, куда я пойду. Не позвонил потом узнать, жива ли я.

— Анна, ну хватит. Я же извиняюсь.

— Ты извиняешься, потому что узнал про деньги.

Он дёрнулся, хотел что-то сказать. Но я уже уходила.

— Анна! Ты пожалеешь!

Я не обернулась.

Инна позвонила через неделю. Голос был сладкий, почти нежный.

— Анечка, привет. Слушай, я тут подумала... Может, нам как-то поделиться? Ну, по-честному? Тётя же хотела, чтобы мы обе были при деле, правда?

— Тётя оставила каждой то, что считала нужным, — я говорила спокойно.

— Но это несправедливо! Ты получила целое состояние из какой-то машинки, а я...

— А ты получила квартиру и счёт. И назвала мою часть барахлом. Хотела выбросить, помнишь?

Тишина.

— Аня, ну ты же не всерьёз? Мы же сёстры...

— Были, — я положила трубку.

Она перезванивала ещё пять раз. Я не брала.

Через месяц я въехала в квартиру. Небольшую, светлую, с окнами на юг. Впервые в жизни — своя жилплощадь.

Швейную машинку Ефим отреставрировал. Она стояла теперь у окна в гостиной — чёрная, блестящая, красивая. Я иногда подходила и гладила холодный металл. Спасибо, тётя Агафья. Ты всегда знала, кому что оставить.

Олег ещё пару раз пытался встретиться. Писал, звонил с чужих номеров. Потом пропал. Говорят, съехал из нашей старой квартиры — не потянул платежи один.

Инна продала тётин дом за городом. Быстро и за срочность довольно дёшевле рынка. Видимо, срочно понадобились деньги. Мы больше не разговариваем.

А я иногда сижу у окна, пью кофе и смотрю на машинку. Она научила меня главному: ценность не всегда видна сразу. Иногда её прячут глубоко. И находит её только тот, кто готов искать.