Джек Лондон: и озеро, и астероид
Олег Дзюба
Примерно с полвека назад автора этих строк занесло в верховья Колымы. Вертолёт, в кабине которого довелось совершить воздушное путешествие по северам, покружил над чистейшей водной гладью и берегами живописного озера, пока не приземлился на облюбованном пилотами пятачке.
Суровую романтичность пейзажа подчёркивало название, подобного которому, пожалуй, не отыскать больше ни в одном топонимическом словаре и ни в одном атласе мира. Геолог Пётр Скорняков ещё в тридцатые годы назвал озеро в честь Джека Лондона, никогда в России не бывавшего… Родная Америка (точнее сказать, родная Калифорния) увековечила память о своём великом уроженце только через тридцать лет, когда в 1960 году на земле, некогда купленной писателем, был создан государственный парк Джека Лондона.
А через шестьдесят лет после ухода писателя из жизни его имя и фамилия дополнили и космическую топонимику. Советский астроном Николай Черных в 1976 году присвоил их открытому им астероиду. Такого посмертного подарка из-за рубежа не удостаивался, видимо, ни один писатель.
Польский шутник Станислав Ежи Лец в своих «Непричёсанных мыслях» обронил лукавый афоризм: «Карьера человека во Вселенной наводит на мысль, уж не пользуется ли он случайно чьей-нибудь протекцией?» Эта сентенция в той или иной степени применима к любой творческой личности, а относительно Джека Лондона безоговорочно неопровергаема. Он почти всю жизнь балансировал на грани между бытием и небытием, дружил и ладил с изгоями общества и только чудом не остался среди них на всю жизнь.
К неладам с миром благополучия и прописных ценностей его приобщила мать Флора Уэллман, которую не назвать иначе как заблудшей овцой чинной пуританской семьи. Не ужившись со смиренными приверженцами христианских заповедей, она по-своему боролась с судьбой, кормясь уроками музыки и неосторожно уверовав, что её будущее сможет гарантировать не лишённый, видимо, харизматичности странствующий астролог. Жизнь с этим искателем истин среди звёзд и планет не принесла счастья, но обернулась беременностью и попыткой самоубийства. Следующий избранник был добрым, работящим, не лишённым деловой смётки. Он усыновил юного потомка астролога, дав ему возможность прославить дарованную отчимом фамилию, став всем ныне известным Джеком Лондоном.
…У приёмного отца будущего писателя было немало достоинств, но мягкость характера не давала ему сил противостоять буйным фантазиям жены, подстрекавшей его к погоне за богатством, обернувшейся разорением, так что Лондону-младшему пришлось «пойти в люди».
Неведомо, как сложилась бы его судьба, если бы его своеобразная мать и отчим оказались у разбитого жизненного корыта где-нибудь на Диком Западе или, скажем, в каком-то из земледельческих штатов. Однако несчастья настигли семью в Калифорнии, где не в диковинку солёные ветра с океана и манящий плеск волн. Так что мальчик умудрился скопить на ялик, на котором он смог безбоязненно бороздить прибрежные воды. А потом замахнуться на свой дебютный конфликт с законом, став чисто калифорнийским «джентльменом удачи», грабящим, правда, не испанские галеоны и не британские купеческие суда, а устричные садки.
На ялике в подобные набеги не пойдёшь, и Джек одолжил у своей чернокожей няни гигантскую для него и семьи сумму в 300 долларов, на которые обзавёлся парусником, пригодным для ночных набегов…
Этот раковинный бизнес сказался на судьбе Джека весьма разнообразно и неоднозначно. Пиратские успехи заставили присмотреться к нему охранную службу, сравнимую по функциям с нашим рыбводом, так что Лондону пришлось из расхитителя переквалифицироваться в защитники аквакультуры. Многие собутыльники, партнёры и приятели тут же превратились в потенциальных врагов, у которых разговор с перебежчиками был коротким. Опасность скоропостижно расстаться с жизнью печально сочеталась с тесным знакомством с тем, что с лёгкой руки Роберта Бёрнса именуется «Джоном Ячменное Зерно». Иначе говоря, не достигший шестнадцатилетия Лондон вплотную приблизился к черте, отделяющей трезвую жизнь от горького пьянства.
Инстинкт ли самосохранения тому причиной или стремление поправить дела, пошатнувшиеся после вынужденного расставания с пиратством, но Джек нанимается на зверобойный парусник и вместо грабежа устричных угодий отправляется в океан посягать на достояние самой Российской империи!
О том, на что сподобился юный искатель долларов и приключений, можно судить хотя бы по строкам Редьярда Киплинга, опубликовавшего в 1893 году «Стихи о трёх котиколовах». В переводе Геннадия Фиша это предупреждение выглядит так: «Подтверждённые пулей и сталью, таковы законы Москвы: / котиков на Командорских трогать не смеете вы». В переводе Михаила и Владимира Гаспаровых это двустишие звучит несколько иначе: «Свинцом и сталью подтверждён, закон Сибири скор. /Не смейте котиков стрелять у русских Командор!»
Сам «железный Редьярд» в браконьерских рейдах не бывал, а легенд о них наслушался в Японии. Будь Лондон немного постарше, ему мог бы представиться шанс встретить Киплинга в Иокогаме, куда заходила его шхуна и где вместе с товарищами он, очевидно, вполне мог расслабляться подобно киплинговским персонажам.
Все участники этого пушного злодейства, и Лондон в том числе, отлично знали, на что идут. Попадись лондоновская «Софи Сазерленд» русским сторожевикам, и мир, по всей вероятности, никогда не прочёл бы ничего из многотомного наследия автора «Мартина Идена». А звенеть цепями по дороге на рудники или копи было за что. Биограф Лондона писал об этом эпизоде жизни своего героя: «Настал день, когда… они наткнулись на огромное стадо котиков. Вслед за стадом они шли на север… до самых берегов Сибири, безудержно опустошая стадо, убивая и снова убивая, выбрасывая освежёванные туши акулам…»
Сам Лондон ластоногих не губил, для этого занятия сноровка нужна, которой у него, естественно, не было. Его работа матроса заключалась в том, чтобы подгребать поближе к беззащитным зверям, и тогда уже наступал черёд бывалых котикобоев браться за своё дело. Зато потом «Джек принимался орудовать длинным как у мясника ножом, освежёвывая котиков. Каждый день приходилось работать на скользкой от крови и жира палубе, заваленной шкурами и тушами… Это была жестокая грубая работа…»
Как бы то ни было, а «Морского волка» и некоторых рассказов без этих малоаппетитных впечатлений ему написать уж точно не удалось бы.
После котиковой эпопеи Лондон воистину прошёл многие круги трудового ада на калифорнийских фабриках, поработал он и в прачечной, рассказав об этом впоследствии в «Мартине Идене». Преображение из безвестного добывателя куска хлеба в интеллектуала своего времени иначе как чудесным не назовёшь. Даже на Аляске он умудрился пронести через горный перевал в своей поклаже «Происхождение видов» Дарвина, «Философию стиля» Спенсера, «Капитал» Маркса и «Потерянный рай» Мильтона.
Американский литературовед Ван Вик Брукс не без изумления писал: «За многими персонажами Лондона нетрудно было различить фигуру самого автора, «юноши-социалиста» из Окленда, страстного спорщика на самые различные темы, будь то антропология или экономика… Поэтому-то так много читают в его романах и рассказах… Познакомиться с ним означало не меньше, чем быть представленным Лассалю, Бакунину или Байрону…»
Удивительная начитанность и уникальное знание жизни во всех её проявлениях и создали не имевший аналогов феномен литератора, с одинаковой лёгкостью бравшегося заглянуть в жизнь первобытного человека в повести «До Адама» и предсказать гибель цивилизации в «Алой чуме», прогнозировавшего расцвет тоталитаризма в «Железной пяте» и вгонявшего трезвенников в страх исповедальным повествованием о своей дружбе с виски…
У нас его полюбили сразу же после выхода первых переводов. Среди ценителей оказался Александр Куприн, оставивший отзыв, который вполне можно назвать восторженным: «…Как это ни странно, но в Америке, в стране штампа, деловых людей и бездарностей, появился новый писатель – Джек Лондон. Судя по его биографии… он сам был рабочим в приполярном Клондайке, стало быть, рыл землю, добывал золото и дружил или ссорился с вымирающими индейскими племенами. И этим биографическим чертам невольно веришь, когда читаешь рассказы талантливого писателя. В них чувствуются живая, настоящая кровь, громадный личный опыт, следы перенесённых в действительности страданий, трудов и наблюдений. Потому-то экзотические повести Лондона, облечённые веянием искренности и естественного правдоподобия, производят такое чарующее, неотразимое впечатление».
Но дореволюционные похвалы эмигранта Куприна популярности Лондона в СССР явно не поспособствовали. Другое дело – мнение Ленина, которому Надежда Крупская незадолго до его кончины читала рассказ «Любовь к жизни». Её свидетельство гарантировало Лондону зелёный свет в планах советских издательств.
Счёл необходимым упомянуть о Лондоне и Максим Горький, биография которого во многом схожа с лондоновской. Рассказывая о поездке в Мурманск, он приводит слова безымянного партийца о том, что полярной ночью здесь «хорошо Джека Лондона читать». Собеседник Горького «усмехаясь» заверял, что рассказы о Клондайке «очень утешают».
…Чего же удивляться, что колымские геологи отблагодарили писателя своим вкладом в топонимику!